– Младенец в Эндеворе выжил, врачи дают благоприятный прогноз. В списках четырехлетней давности, – Рик указал в направлении стола, и Джекки не находила в том, что там лежало, для себя ничего хорошего, – нет никого, у кого бы было образование. Беглецы, как правило, заканчивают начальные классы, девятая линия в свое время называлась… забыл. Неплохое словечко, на токуви значит «бегство», и последняя партия не исключение, все оттуда. Более ранние идиоты пересчитаны как покойники. Но кого-то мы упустили.

Рик смотрел на Джекки, она – на него. Социальное положение седитионистов не было новостью, и она не особенно понимала, что именно Рик имеет в виду, разве что у него имеется ряд опасений, и ее задача – подтвердить их или же опровергнуть. Опровержение казалось единственно вероятным. Даже если кого-то из седитионистов не учли, кто из тех, кто имел возможность и мотивы убрать и судью Торн, и генерала Джервиса разом, мог знать о рождении еще одного ребенка с шестью пальцами на ноге?

Джекки села и вернулась к тексту заявления. Ей мало что говорили медицинские термины, но одно она отметила: тот, кто принимал роды, применил какой-то запрещенный прием, и он оказался действенным. Мать могла от приема и умереть, но ребенок попал в госпиталь Эндевора. За два года до этого, пусть врачи тогда были бессильны помочь, еще один младенец с шестью пальцами оказался в госпитале Линкольна.

Рик зашел на свою сторону стола, но не сел, остался стоять. Полутень скрывала его лицо, и Рик был похож не на стража закона, а на политика. Джекки ожидала от него любой проникновенной речи – сегодня он был несказанно красноречив.

– На пятнадцать, в последние годы – тридцать убежавших мужчин приходилась всего одна женщина… – Рик издал невеселый смешок и выбрался из тени, а Джекки постаралась распознать, что на его лице: ухмылка, любопытство или вопрос, который он задал ей для того, чтобы самому разобраться в этом деле. – Женщины бегут за сотни миль голодать, рожают детей и осознают, что детям будет все-таки лучше там, откуда они сами бежали. До сих пор не знаю, повезло ли мне так, что меня подкинули на порог дома на окраине округа Марие, или моя мать была как те женщины с девятой линии, которые ходят беременные, если их не выдают, а патруль натыкается на еле живой кулек рядом с местной помойкой. – Рик говорил, глядя в стену, как делал всегда, когда речь заходила о чем-то личном.

– Ты поднимал архивные документы? Воспользовался положением? Чтобы ты знал, тебе это не в упрек.

– Поднимал. Но я в них не нашел ничего нового.

Джекки крутила на столе огрызок карандаша, размышляя, чем озадачить Кина, и расставляя приоритеты: допросить пострадавших в аварии архивистов и сдать материал в архив, ему там самое место, даже если Рик прав и это происшествие действительно повлекло за собой нападение и подкидыша. А вот ребенок – слишком приметный, он появился как нельзя кстати. Рик, выстраивая версии, руководствовался заинтересованностью, он сам был подкидышем, социальным сиротой. Он, как и сотни других, стал тем, кем стал, но от предвзятости не избавился, и Джекки это учитывала.

У нее не было нераскрытых дел, но каждый раз она допускала возможность. По всей видимости, такую вероятность не допускал уже Рик.

– Я проверю все данные, – сказала она, поднимаясь с места, а дальше соврала своему командиру в лицо: – Не представляю, с чего начать.

– У тебя, как обычно, все полномочия, – и Рик не был бы сам собой, если бы не прибавил: – Не сильно ими злоупотребляй.

Глава вторая. Ваше имя и место службы

Дождей не было почти месяц. До того, как из пустыни пришла песчаная буря, по улицам ежедневно бродили с ведрами сотрудники государственной службы эксплуатации и благоустройства и проклинали, наверное, тех, кто из унылого поселения, каким был когда-то Эндевор, и Джекки не застала те времена, сделал цветущий сад. Песок превратил зелень и цветы в подобие каменных мрачных скульптур, и когда налетал порыв ветра, застывшие изваяния вздрагивали, пытаясь стряхнуть с себя налипшую пыль.

На улице было безлюдно, на пятой линии кто-то протяжно кричал. Джекки понадеялась, что там уже на месте дежурный патруль, и подумала, что кто-то выбрал удачное время, чтобы подкинуть ребенка. И выбрал очень удачного ребенка, о котором никто не знал из тех, кто знать был обязан.

Возможность скрыть беременность существовала, но сомнительная даже на пресловутой девятой линии. Ни в Линкольне, ни в Эндеворе, ни в самом отдаленном поселении женщина на таком сроке не осталась бы незамеченной, вся надежда была на то, что люди держат рот на замке. Для людей, кроме обитателей квартала Пару, молчание было нехарактерно, и Джекки мысленно положила гирьку на воображаемые весы – на чашу, где лежала версия Рика Стентона. Объективности ради она представила седитионистку, бегущую в бурю на третью линию, – от реки Эмералд, по заметенной брусчатке, все выше и выше, прикрываясь рваной одеждой, прячась от ветра и пряча ребенка от посторонних глаз – мало кто выглядывал на улицу в такое время, да и мало что можно было рассмотреть, но риск быть обнаруженной оставался, и риск огромный. Джекки допускала, что мать могла бы пойти на подобное, и все же она уравновесила версии, добавив гирьку к своей.

Ребенка не бросили бы на произвол судьбы. Любое поселение, любая община, куда можно без особого труда подобраться и откуда можно так же легко уйти.

Ветер поднимал багровую пыль из пустыни Лис и гнал ее на восток. Мелкая, невесомая, она носилась в воздухе, от нее не спасала приложенная к лицу тканевая маска, пыль сводила с ума, от нее некуда было деться. Джекки шла, смаргивая слезы, и смотрела на качающиеся фонари. Сквозь маску, в красном облаке, они выглядели огнями на вратах самого пекла. Песок под ногами шелестел, словно Джекки шла по берегу реки, и это была все-таки не самая сильная пыльная буря. Второй уровень погодной опасности. Когда уровень станет третьим, Эндевор накроют колючие тучи.

Из мутного марева показался патруль государственной стражи. Сержант остановился, узнал Джекки, кивнул и быстро пошел дальше. Из-за бури часы обхода сбились, но патруль не спешил, следуя по привычному маршруту.

До того как отправиться в госпиталь, Джекки обрадовала Кина работой по новому делу и дала указание выяснить, кто из женщин детородного возраста за последние два года перебрался из округа Марие или Линкольна в округ Нэре, а именно – на девятую линию. В холле управления Джекки, воспользовавшись тем, что очередная группа вернулась с происшествия и отряхивалась возле двери, направила ее на третью линию. Больше ради того, чтобы отработать версию, чем рассчитывая, что кто-то и вправду мог что-то видеть. Джекки жила на третьей линии, знала ее превосходно, указала, какие дома и квартиры следует обойти, и не стала упоминать, что разглядеть крыльцо противоположного дома за зарослями бугенвиллий непросто даже в спокойный день.

Подкидыша нашли возле подъезда многоквартирного дома, находящегося в ведении образовательной комиссии. Не спящая из-за жары почтенная ментор различила под утро слабый писк и сперва посчитала, что в город забрел какой-то обессиленный зверь. Послушав подозрительный звук примерно четверть часа, ментор предположила, что зверь может быть опасен, разбудила мужа и попросила его посмотреть. Муж нашел на крыльце завернутого младенца и не долго думая отправился вместе с находкой в управление государственной стражи. Патруль наткнулся на него в десяти ярдах от подъезда.

Патрульные доставили подкидыша в госпиталь и составили рапорт, а уже по результатам осмотра младенца медиками рапорт двинулся выше – в цепкие руки полковника Стентона.

Возле приемного покоя стоял транспорт, суетились медики, и пыль лежала на их плечах кровавыми пятнами. Джекки толкнула неприметную дверь для персонала и быстро зашла. Капрал, дежуривший из-за бури внутри, отскочил к стене, потом, опомнившись, полетел к закрывшейся двери с тряпкой. Джекки сунула маску в карман, стряхнула с волос и одежды песок. Ей хотелось напиться прохладной воды и принять душ, но до этого блаженного времени была еще целая ночь без понятного результата.

Транспорт привез сразу нескольких пациентов, и из-за беготни персонала на улицу и обратно в приемном покое не переставая звенел дверной колокольчик. Кому пришла в голову эта раздражающая деталь, Джекки не знала, но с удовольствием выкинула бы в помойку его диплом. Кто-то неразборчиво и властно кричал, стоя над каталкой, здесь сейчас было совсем не до Джекки, но капрала никто не позвал, что значило – случаи не по ее ведомству.

Криво улыбнувшись сестре за стойкой, Джекки поспешила убраться.

Родильное отделение было единственным, где ей ни разу не удалось побывать. Дальше кабинета главного врача отделения ее постарались бы не пустить, но младенец и не был свидетелем, который мог хоть что-то дать, в отличие от медиков и вещей. Хирургическое отделение располагалось на втором этаже, и пока Джекки поднималась по лестнице, три человека в медицинской униформе проводили ее кровожадными взглядами. Выкинуть из своих владений государственного стражника, если он не торчал тут для охраны порядка, считал долгом любой сотрудник госпиталя. Выкидывать на улицу главу следственного отдела было себе дороже.

Специфический запах медикаментов вызывал в памяти Джекки ощущение бессилия и вязкого как патока времени, а для сотрудников госпиталя ее появление означало многочасовые допросы и избыток государственных стражников на каждом этаже. Спешившая сестра, оглядев вымазанную форму Джекки расширенными от ужаса глазами, объяснила, как найти кабинет главного врача родильного отделения, но родильное отделение Джекки оставила на потом.

Она шла по коридору, усиленно делая вид, что это не из нее песок сыпется. Следом, шагах в десяти, топал санитар с тряпкой и вытирал пол. Джекки направлялась в хирургическое отделение вслепую, в надежде, что кто-то из пострадавших архивистов пришел в себя. О возможности допроса управление должны были немедленно известить, но скорость исполнения распоряжений государственной стражи в госпитале хромала на обе ноги. Джекки подозревала, что это некая форма мести людям, приносящим с собой много власти туда, где они ее не имели.

– Ма-ма!..

Детский крик в этих стенах Джекки не слышала никогда. Тем более крик ребенка, столкнувшегося с чем-то отчаянным и невосполнимым.

– Мама! Мамочка! Мама! Не-ет!.. Мама!..

Джекки пролетела по коридору к отделению хирургии и рванула дверь. Девочка захлебывалась безысходными криками на одной пронзительной ноте, от которой больно звенело в ушах, и белизна коридора резала воспаленные глаза не хуже песка.

– Государственная стража! – рявкнула Джекки на растерянную женщину в униформе воспитателя начальных классов. Воспитательница была не одна, рядом с палатой сбились в кучку сестры, но они не преграждали Джекки дорогу. – В сторону!

Воспитательница испуганно отпрянула, пропуская Джекки, и крики стали невыносимы, будто их выпустили их на свободу. У койки безучастно стояла доктор, и девочка лет восьми истошно кричала, задыхаясь от слез, вцепившись в белую простыню.

Джекки отступила и обернулась. Она не то что оглохла – потеряла способность воспринимать происходящее адекватно. Ребенок, в ее представлении, не должен был так кричать – по крайней мере, в присутствии и по вине людей взрослых.

– Уведите ее отсюда, сейчас же! – приказала она воспитательнице. Та не сдвинулась с места. – Я сказала – уведи – ее – сию – же – секунду! – заорала Джекки, и ей стало немного легче.

Воспитательница сделала в палату несколько робких шагов. Доктор подняла девочку за плечо, закрыла лицо мертвой женщины простыней и обернулась.