– Аноска тебя углядел, я думала – брешет.

И тут Тимофея не проняло на объяснения. Сидит истуканом.

– Не молчи, Тимоша! Говори, что стряслось, говори как есть! – твердо сказала Варя. Она юлить никогда не любила и другим не позволяла.

Смотрит бесстрашно на Тимофея, хоть и чует девичьей тонкой душой, что три секунды осталось до того, как сердце ее надвое разломится.

Тимофей рукой о стол опёрся и стал подниматься. Да так медленно поднимался, словно боялся за свои суставы.

Поднял тяжелый взгляд на Варю и хрипло сказал:

– Свадьбы не будет. – Отвернулся, глядит на шкаф посудный и шкафу этому говорит: – Дите у меня родилось в городе. С ним буду.

В эту секунду из-под стола выскочила серая мышка и рванула по полу, метясь в дальний угол за шкафом, однако не добежала. Быстро и безжалостно была придавлена на полпути к заветному убежищу сапогом Тимофея. Хрустнули косточки, этот звук резанул по Вариным ушам, и так мерзко ей стало и стыдно, будто это она своей ногой бедное животное придавила.

Ничего девушка не сказала мужчине, развернулась, вышла из дому, плотно дверь за собой притворив.

Так, говорила Зинаида, было.

После шла Варя по улице, голову держа ровно, будто ничего не случилось. И всю свою последнюю неделю она была такой сдержанной, как прежде улыбчивой и до работы охочей, что было это просто возмутительно. Женщины, кто постарше шушукались между собой, языками цокали, мол, девка двадцати лет, когда ее парень бросил, рыдать должна, волосы на себе рвать, а тут ходит как ни в чем не бывало. Невдомек тем глупым женщинам, что не все девушки одинаковы. Там, где одна рыдать будет и всему миру кричать о своем несчастье, вторая только кулачки сожмет и улыбнется, пряча за улыбкой этой истерзанную душу.

Всю неделю с Вариного лица улыбка не сходила. Болтала Варя то с одним, то с другим любопытным, кто приходил испытать ее, поглядеть, как брошенная девка с горем справляется. Но никто не увидел и слезинки. Некоторые совсем от любопытства с ума сходили и принимались беззастенчиво и фальшиво Тимофея клясть, чтоб Варю на откровенный разговор вывести:

– Ай-я-яй! Распутник грешный! Да как можно так? Как бога нашего не боится соблазнитель прокля́тый? Бедная ты, Варечка! Поди места себе не находишь из-за подлости такой?

Варя дивилась тому, как быстро слухи расползлись, и холодно пресекала такие разговоры:

– Обо мне не жалейте! Всё у меня хорошо.

А кто-то и вовсе в лоб спрашивал:

– Не собираешься ли ты в город поехать, да той разлучнице волосенки повыдирать?

Выпроваживала Варя таких воинственных и за работу принималась. Воду таскала с колодца, с грядками возилась, на поле ходила и с отцом наравне сено косила, коров доила – и так до самого позднего вечера в делах-заботах. А утрами, чуть петухи прокричат, снова Варя по хозяйству суетилась.

Утром последнего своего дня на земле Варя пошла картошку полоть.

Зинаида рассказала, что пару часов дочь усердно выпалывала сорняки, а потом голову подняла и хмуро на небо глянула. Постояла некоторое время, взглянула затем на мать так долго и пристально и сказала:

– Я, мамка, искупаться пойду!

– Чагой-то? Тока пришли! – удивилась женщина, – до обеда ишо час–полтора.

– Я, мамка, быстро обернусь.

Бросила тяпку, лицо рушником утёрла и двинула к реке. Зинаида только головой покачала. Что делать? Девка-то взрослая уже, не заставишь слушаться.

Полчаса прошло, нету. Час. Зинаида стала уже выглядывать за забор, не идет ли дочь. Нету. Никогда Варя от работы не отлынивала. Не могла она мамку свою одну оставить тяжелую работу делать, а сама купаться да загорать на солнышке. А может чего и повернулась в ее голове с тех пор, как с Тимофеем она рассталась? Может одна побыть захотела?

Подумав так, Зинаида пол-огорода сама всполола, потом домой собралась. И как пришла домой, как только варево собакам поставила, вдруг мальчишки прибежали: «Тетка Зина, – кричат, – Бяда! Там Варька ваша утопилась! Счас на подводе подвезут».

Не поверила Зинаида, на мужа взглянула чуть с улыбкой:

«Чаго брешут-то варнаки?».

Но потом подумалось ей, что не могут так дети врать и должны понимать, какой это грех. Снова на мужа посмотрела:

«Правда ли?».

«А мне почём знать?», – Все окна проглядел Острожников, а потом, охнул и за сердце схватился. Кинулась Зинаида к окну, глядит, а к ним прям целая процессия: люди, лошадь, телега. А на телеге что-то длинное и белое виднеется, как крыло лебедя.

***

Закончила Зинаида свою исповедь и зарыдала. Принялись женщины ее успокаивать, да разве материнское сердце успокоишь?

В избе пошли разговоры деловые: – кто гроб будет делать, кто платье утопленнице шить, кто могилу пойдет копать.

Игнашка бы ни за что не пошел, если бы старик Савелий, зыркнувший на него из-под своих кустистых бровей, когда бабка Марьяна рявкнула:

– А хто яму горемычной рыть будет?

По взгляду деда Игнашка сразу понял, что сейчас Савелий вызовется на кладбище идти и, что хуже того, Игнашку с собой возьмет.

Дед Савелий сдержанно поправил бабку:

– Не яму, а могилу. Не горемычной, а новопреставленной. Там уже горемычить не станет. – Он поднял глаза к низкому потолку и истово перекрестился, после чего голос его приобрел деловитый оттенок: – Значит так, копать пойдем мы – я, да внук мой.

Игнашка проглотил слюну. Как в воду глядел!

Бабка Марьяна удивленно на Игнашку глянула, смерила его своим острым взглядом и недоверчиво хмыкнула:

– Робенка? На кладбище?

Игнашка покрылся ледяным потом. Ну ты дед Савелий молоде–ец, оказал любимому внуку медвежью услугу. На кладбище затащил «робенка». Хорош дед, нечего сказать. А тот и ухом и не повел, лишь властно сказал:

– Пускай идет. Чай уже не маленький, да и ангелы у ребенка есть, беду не допустят. – Затем махнул своей ручищей Игнашке. – Бери лопаты, и почапаем, покуда солнце не село.

Тут уже у всех глаза выпучились. Сейчас?! На закате? Да ты совсем, старый, спятил!

Но никто ничего не сказал. Раз дед Савелий решил, значит, так надо.

На мутном стекле танцевали мухи, бились о преграду. Тишина настала такая, будто все разом к чему-то прислушались.

Кап–кап.

Смотрит Игнашка в одну точку, вспоминает о событиях двухлетней давности.

Двенадцать лет было Игнашке, когда однажды летним днем отправился к корешам своим Ваське да Алешке, чтоб на речку их позвать. Идет по улице, песенку под нос насвистывает, смотрит, а у колодца Варя стоит и за спину держится. Увидела она Игнашку и рукой махнула:

– Игнат! Иди сюда.

Мальчик смутился, покраснел. Подошел к девушке и спросил:

– Чего тебе, Варя?

– Спину я потянула, а мамка с отцом в поле. Поможешь мне воды натаскать?

– Отчего же не помочь, – пожал плечами Игнашка.

Следующие полчаса он от колодца до дома Вари бегал с коромыслом на плечах. В радость ему было помочь красивой девушке. А после того как натаскал он воды, Варя ему в награду подарила нож с серебряной ручкой.

– Это батьки моего. Он его с детства хранил, всё хотел сыну подарить. Но я родилась. Мне и отдал. А мне он без надобности, вам, мальчишкам интереснее.

Так Варя сказала. С тех пор Игнашка с ножиком не расставался, а прошло уже два года. И считал он себя особенным для Варьки, отмеченным.

Вынул Игнашка из кармана штанов ножик. Гневно сверкнуло на свету холодное серебро.

«Я бы тебя не бросил, как этот змей», – подумал Игнат, поглаживая рукоятку.

– Ну и чаго сидишь?

Вздрогнул Игнашка, из мыслей своих вынырнул. Дед Савелий сердито махнул рукой.

– Идем!

Игнашка бросил на бледное лицо Вари тихий взгляд, поднялся и пошел во двор. Старик Острожников из сеней достал две лопаты и дал Игнашке.

Вышли они с Савелием за ворота и на кладбище пошли.

***

Игнашке недавно четырнадцать годков исполнилось. Он уже и на охоту ходит, и рыболовит, в общем, помощник дома хоть куда.

Недавно Игнашка первый раз в своей жизни коня обучал. Дед Савелий долго наставлял его, как к лошади подойти, как действовать.

«Если коняшка брыкаться начнет, ты ее одной рукой за хвост хватай, а второй за гриву, смекнул? И тяни, тяни на себя! Никуда не денется. Как устанет, сразу запрыгивай и узду покрепче держи. Лошадь силу чует».

Игнашка только посмеивался. Ну куда щуплому Игнашке лошадь за криву и за хвост? Смекнул он сразу, что этот прием не для него. Пусть так делают те, кто в плечах шире и в росте выше, а у Игнашки другой прием.

Тихо и осторожно он к лошади подошел, почти на цыпочках, руку вперед вытянул и давай приговаривать: «Милая моя, хорошая Краша. Не бойся меня, не бойся, красавица». Лошадь глаз испуганный покосила и начала ржать потихоньку. Игнашка остановился на почтительном расстоянии, но не замолчал: «Ну что ты, красавица. Что ты, Краша, – ласково промолвил он, – мы с тобой, знаешь, сколько километров натопчем? Сколько лесов и гор одолеем? У тебя ноги крепкие, а у меня глаз острый. Оба мы с тобой молодые и до приключений охочие. Одна у нас душа, Краша. Одно у нас стремление. Оба мы до жизни любопытные. Вот так».

А Савелий позади стоял и все усмехался. Откуда у внука его такие слова взялись?

Косила Краша глаз на Игнашку, словно прислушивалась. Словно нравилось ей то, что он говорил. Осторожно Игнашка прикоснулся рукой к потной шее. Погладил ласково серебристую гладкую шерсть и всё приговаривал: «Столько вёрст с тобой натопчем. Будем с тобой самыми лучшими друзьями».

Прыгнул на кобылу так ловко, что она понять ничего не успела. Пригнулся Игнашка, обхватил шею руками и покрепче ногами прижался к крупу, и при этом повторял: «Ну моя, хорошая.»..

Заржала лошадь. Эка ты меня провел, красноречивый!

Давай Краша прыгать, на дыбы ставать, чтоб Игнашку скинуть. А тот слился с ней, будто продолжение ее, вцепился в нее так крепко, как клоп в зад. Хрипела Краша, злилась, брыкалась. Дал ей Игнашка чуть пар выпустить, затем резко выпрямился и дернул узду.

«Но–о, пошла-а!», – и пришпорил лошадку. Понеслась она так, что ветер в ушах Игнашки засвистел.

«Пошла! Пошла!», – кричал он. Галопом понесла его Краша, но вскоре стала замедляться. Игнашка радостен стал, говорил с ней и говорил: «Вот так, милая, вот так мы будем с тобой дальние веси покорять!».

Голубоглазый и блондинистый с конопушками на курносом носу Игнашка ниже деда на целую голову не потому, что он низкорослый для своих лет, а потому что в Савелии два метра росту. Раньше все величали Савелия Ильей Муромцем. Спокойный и степенный, в меру суровый и в меру добрый, дед Савелий пользовался в деревне авторитетом.

Шел дед уверенным шагом, и от него веяло спокойствием, будто ничего не произошло. Только у Игнашки перед глазами Варины мокрые волосы  стояли и никак не хотели уходить. Мотнёт головой парень, взглядом зацепится за кустик, или за забор чей-то сгнивший, вроде как образ Вари померкнет, но стоит снова голову опустить, снова Варя перед глазами лежит на деревянном столе.

Миновали, наконец, деревню. Позади остались одинаково серые, кривые жерди заборов.

Со стороны поля поднимались к деревне мужики, возвращавшиеся с пастбищ и покосов. Котомки на плечах, у кого ранцы самодельные с удобными лямками. Пара девок среди мужиков затесалась. Волосы у девок распущены, видно, искупались. И тянуло от них песней дивной, тревожно-красивой.

«Не гневи ты батьку,

Не гневи ты матку,

Встань сегодня рано

И пойди в лесок.

Будто бы за зверем,

Пусть никто не знает,

Как со свОею милкой,

Бушь весь день лежать.

Под березой белой,

Под смородой черной,

Будет вам приволье,

Будет счастье вам,

Только возвращайся,

Не гневи ты батьку,

Возвращайся к дому,

С добычей лесной».

Эти молодые еще не знали, что в деревне покойник, потому и пели.