Завидели они Игнашку и Савелия, которые к кладбищу путь держали с лопатами, сразу смолкли, стали переговариваться и шаг ускорили.

Глава 3 Жуткое дите кладбища

На деревенском кладбище в закатное время царила умиротворенная тишина. Тихо жужжали мухи и пчелы, навевая сонную одурь. Здесь, как нигде, бросалось в глаза неотвратимое течение времени. Покосившиеся кресты высились над бугорками, некоторые и вовсе набок завалились и сравнялись с землей. И сами могилки уже и не отличить, а некоторые из них разрослись бурьяном. Местами тянулись вверх гибкие молодые лиственницы. Земля не терпит пустоты и голытьбы. Все у нее, как у хорошей хозяюшки, должно быть засажено травой, цветами и деревьями. Везде должна быть жизнь.

Вмиг Игнашка представил, как под этой жесткой июльской травой, под колючим кустарником, под окаменелыми пластами земли глубоко внизу лежат скелеты и спят непробудным сном. Но картина эта его ничуть не испугала. Да и чего бояться? Игнашка ведь уже взрослый.

«Бойся живых, а не мёртвых», – когда-то говорил маленькому Игнашке его отец – картежник, азартный человек, и при этом подмигивал. Давно уже нет отца у Игнашки, пропал где-то, сгинул. Остался Игнашка с матерью и дедом, который ему отца заменил. И воспитывал его дед в работе, при удобном случае повторяя, как молитву: «Труд тебя всегда выручит. Труд и господь наш. Случится бяда какая, будет на душе паршиво – труд поможет и молитва. Труд тебя прокормит и в люди выведет. Жену ты тоже можешь выбрать хорошую, если усердно трудиться будешь. Единственное, о чем думать должен, о труде и молитве. Остальное приложится. И девки, и почёт».

Дед вдруг остановился, бросил взор на внука и по своему обыкновению вымолвил: «А здесь, гляди, все отдыхают после трудов. Не жалей себя, в могилке отдохнешь. Я вот скоро уже на отдых. На заслуженный».

Дед что-то еще приговаривал дорогой, Игнашка почти не слушал его. Савелия он уважал, но тот сильно состарился уже и всё чаще повторяться начал.

Потом Савелий смолк, потому как резко остановился. Игнашка чуть ему в спину не врезался. Перед ними два холмика выросли, могилы Острожниковых. Бабушки и дедушки Вари.

Игнашка лопату в землю вонзил и глазами поискал место, где рыть нужно будет. Но Савелий вдруг вздохнул, перекрестился и далее пошел. Удивился Игнашка, лопату схватил, нагнал деда.

– Почему не здесь копаем? – спросил он.

– Не положено, – с тихой грустью ответил Савелий. – Потому как самоубийца. Нельзя с христианскими душами.

Игнашка остановился на секунду, обернулся, глянул на смиренные и печальные кресты на могилках стариков Острожниковых, догнал деда.

– Дед, а, может, ну их, эти суеверия? А? Варя должна ведь с родными покоиться.

Савелий поморщился, как от зубной боли, и сердито сверкнул глазами:

– Против церкви выступать собрался? – Поднял водянистые свои глаза к небу и пророкотал: – Таков порядок божий, и не нам его рушить.

Игнашка снова обернулся и взглядом виноватым перед могилками Острожниковых извинился.

Почти миновали кладбище, а далее на могилках только столбики да тумбочки, наспех сколоченные. Некрещенным душам да самоубийцам не положены кресты.

Бедная Варя! Будет лежать с краюшки, а над ней столб будет стоять.

Наконец, Савелий остановился.

– Здесь.

Он поставил под сухое деревце кувшин с водой. Не спеша закатал рукава.

Игнашка скривился. Серые столбики на холмиках, голые сухие деревца на бурой, лишенной какой-либо растительности земле. Даже покойникам здесь, наверное, неуютно. Но что делать? Коль сказали здесь копать, придется здесь, хоть в душе Игнашка считал это несправедливым.

Игнашка хэкнул и вонзил лопату в почву. Звонко лязгнуло металлическое остриё обо что-то твердое. Камни, что ли? Этого еще не хватало.

Парень расковырял лопатой землю и воззрился на бурую, сухую грязь без единого камешка. Снова ударил лопатой, и снова звук раздался, будто по камню попал. И лопата так трудно выходит, как будто не земля, а что-то вязкое, тягучее, как клей.

Глаза застилал горячий пот, жилы напряглись, вены взбухли. Всякий раз, когда Игнашка вонзал лопату в землю, его живот так напрягался, что казалось пуп развяжется.

Взглянул на деда. А тот весь красный, как свекла. Седые волосы взмокли и налипли на сморщенный лоб. Кое-как дед лопатой скоблит. Игнашка даже испугался за него, как бы того удар не хватил. Сильный дед, а годы уже не те.

– Дед, чего это с землей? – просипел Игнашка.

Савелий с усилием вытащил лопату из земли. Выпрямился, аж суставы громко хрустнули.

– Шоб её… бес его знат! – проворчал он задыхаясь. По своей привычке тут же посмотрел на вечернее небо, будто проверяя, услышал ли его ругательства господь, – Непоня–атно.

Бросил Савелий лопату на землю, да и сам с кряхтением опустился вниз.

Игнашка тоже бросил лопату и уселся рядом с дедом.

Несколько минут сидели плечом к плечу – старый и молодой, выравнивали дыхание и смотрели на проделанную за полчаса работу.

Может, сантиметров двадцать вырыли в глубину. Таким темпом они целую неделю будут рыть, а как выроют, так сами костьми туда лягут.

Игнашка вытер пот со лба, поднял кувшин с водой и протянул деду. Тот кивнул, шумно попил и передал воду внуку.

– Я тут покумекал, – сказал Савелий, спустя минуту. – Так у нас дело не пойдет.

Игнашка молча кивнул. Он и сам это понял.

– Надо чапать к отцу Никодиму. Шоб пришел, могилу освятил. Шо–то тут нечисто.

– Черти? – предположил Игнашка.

Старик недовольно крякнул, посмотрел на небо и стал подыматься.

– Пойду, покуда светло ишо.

Игнашка диковато взглянул на деда, хотел уже с ним попроситься, но тот оборвал его еще невысказанное желание:

– Ты тут потихоньку, без напряга работай.

– Одному? – только начал Игнашка, но дед строго взглянул на него:

– Шо? Перечить?

– Да не, – Игнашка рукой сердито махнул. Вскочил на ноги, схватил лопату и что есть сил в землю воткнул. Дзынь!

Хоть бы клад какой был, сундук с драгоценностями, так Игнашка бы без продыху копал, чтоб на древние сокровища и монеты посмотреть, в руках подержать. А так всего лишь чертовщина звонкая!

Мелькнула могучая фигура Савелия за крестами и вскоре пропала. Ушел дед.

Остался Игнат один на кладбище. Комары в шею впиваются, мухи жужжат. И ни ветерка, духота страшная стоит. Вроде как к вечеру прохладнее должно стать, а нет. Жара такая, будто костер за спиной пылает. Вся рубашка у парня уже мокрая, хоть выжимай.

Стучит Игнашка острием лопаты по земле, невидимые камни злобно в нее лбами втыкаются, сопротивляются, будто держат землю, не дают вскапывать. А Игнашка с остервенением бьет и бьет лопатой в камни, вонзает и вонзает в окаменелую землю. Черенок горячим сделался, ладони жжёт, в глазах золотые искры, в ушах шум. Как в дурмане Игнашка борется с землей кладбищенской.

«Будет тебе могилка, Варька! Сделаю тебе такую ровную да красивую, что залюбуешься. Можешь туда даже гостей приглашать!», – думает он злобно, и то хохотнет, то зарычит. Совсем не своим сделался.

Руки уже трясутся, ноги подкашиваются, во рту пересохло. Выпрямился Игнашка, лопату в сторону откинул, схватился за кувшин, а тот пустой. Вот те раз! Это когда же он опустеть успел? Больше половины было точно! Хмурится Игнашка и вдруг вспоминает, что уже раз пять прикладывался к этому кувшину, а почему-то забыл.

Кап–кап.

Вскинул голову парень, глядит, а солнца давно уже нет. И над землей сумерки опускаются. Помрачнели деревья вокруг. Кресты и столбы стали тени странные отбрасывать. Глядит Игнашка, а за покосившимся столбом копошится кто-то маленький и темный. Будто зверек какой прячется.

У Игнашки поджилки затряслись. Кинулся бы он прочь с кладбища, да любопытным он больно уродился. И страшно, и интересно, что за мелкая тварь за столбом прячется? Как пьяный Игнат подошел к могилке и заглянул за столб – никого. Протер глаза, смотрит, поодаль опять кто-то прячется, уже за крестом, да еще и хихикает тихонько. Смех такой дурашливый: не то детский, не то старческий, не разобрать. Игнашка – туда, но снова никого! Вдруг смешок этот за спиной раздался, как будто совсем рядом. Резко обернулся Игнашка, – пусто! Только уже за другим крестом копошится кто-то. Вот точно темными лапами облапал крест, как будто держится за него.

Разозлился Игнашка не на шутку, гляди, пар из ушей пойдет. И гнев его смелости ему придал.

– Ах, ты маленький чертенок, в прятки поиграть вздумал? А вот щас как поймаю! Как рожки твои пообломаю! Будешь знать!

Кинулся туда Игнат, руку даже вытянул, чтоб существо за шкирку схватить, но только пустоту ладонь поймала. И вот уже между сухими деревцами существо неведомое замелькало: ростом маленькое, как дите трехгодовалое. Только чересчур сутулое это дите и кривое, и одето не то в простыню, не то в саван. Пригляделся Игнашка, а это грубое длинное рубище на существе. Все изодранное, дряхлое, как будто два века назад сшитое.

Скачет существо, на одну ногу прихрамывая, ловко прыгает из стороны в сторону и, знай себе, хохочет так заразительно, что Игнашка тоже посмеиваться стал. Побежал за сутулым дитем, смеется, догнать стремится, так любопытно Игнашке взглянуть на существо поближе, да всё не разглядеть его: только сфокусирует взгляд Игнашка, а дите уже пропало. Потом в другой стороне появится, Игнашка – туда, а дите, глядь, уже в десяти метрах скачет.

У Игнашки уже сердце, как заполошенное колотится, пот ручьем течет, а не замечает он усталости. Бежит за дитем, будто играют они в догонялки.

Вот-вот догонит! Вот-вот за спину сутулую и худую царапнет пятернёй! Но уворачивается дите кладбищенское, заливается смехом так весело, что Игнашка только азартнее становится.

«Ух-х! Догоню, догоню, догоню-у!», – воет Игнашка нарочито страшным голосом, будто и вправду с мальцом обыкновенным играет, а не с существом, на кладбище обнаруженным. Кисти рук прижал к затылку, рога изображая, и гонится за дитем.

Бежал, бежал, споткнулся парень о коренья дерева, упал, щеку до крови оцарапал, резво вскочил и снова побежал. Щеку жжёт, кровь стекает на ворот рубахи, а глаза Игнашкины горят азартом игры.

«Ну-у я тебе покажу-у!», – орет Игнашка, задыхается, от смеха слезы на глаза выступили.

И неизвестно, сколько бы еще так гонялся Игнашка за существом кладбищенским, если бы это существо, наконец, не обернулось. Вот тогда Игнашка вздрогнул и остановился как вкопанный, увидев коричневое, сморщенное, как яблоко запеченное, лицо, глаза невидящие, подёрнутые белой пленкой, длинный нос, свисающий кончиком к подбородку. И, главное, лицо это старое и слепое, уж сильно Варино напомнило. Точь-в-точь! Разница только, что у Вари кожа гладкая и нос не свисает, а этому дитю словно двести лет в обед.

Ужаснулся Игнат. И будто очнулся разом от тяжелого сна, принялся креститься и молитву читать, как дед научил.

Кап–кап. На затылок несколько капель упало. Дождь, что ли? Игнат поднял голову, а над ним небо звездное, ясное.

Здрасте–приехали, – удивился парень, – как так быстро стемнело?

Огляделся вокруг: ни крестов, ни столбов, ни могилок. Лес темный да корявый вокруг. Присвистнул Игнашка. Как с кладбища ушел, сам не заметил. И куда это дите делось? Закружило Игната, с кладбища вывело и пропало.

Стал Игнашка обратно дорогу к кладбищу искать, да в душу страх нырнул остроносой рыбой. Словно вся одурь, дитем кладбищенским навеянная, слетела с него и вернулись чувствования человеческие, обычные. Страшно стало на кладбище идти в такое время. Хоть и луна разбрызгала свет серебристый по земле, а всё равно после встречи с дитем кладбищенским жуть как не хотелось к могилке недорытой возвращаться! Но делать нечего, Савелий поди уже пришел, а его, Игнашки, там нет.

Ох, и разворчится дед, когда Игнашка придет. Но ничего, это не страшно.