Слёзы текли по вискам и капали на подушку. Я не вытирала их. Пусть текут. В этой темноте их всё равно никто не видит.

Как же мне было одиноко. Как страшно. И как тяжело. Крыша по весне протекать начала, чинить некому. Забор повалился – самой вожжаться с брёвнами. Дров на зиму надо, а таскать их одной разве мне по силам?

Выходной. Для любой другой бабы в деревне – слово сладкое, можно и под одеялом понежиться, и за чайком посидеть подольше. А у меня будто внутри будильник заведён. Едва рассвело, глаза сами открылись. Не до сна, когда в твоём доме чужой человек меж жизнью и смертью балансирует.

Не наряжаясь, так, в стареньком халате, накинутом на ночную сорочку, я на цыпочках прокралась в сенцы. Сердце колотилось где-то в горле, глухо и часто.

Всю ночь мне чудилось, что я слышу тяжёлое дыхание Гриши или, наоборот, пугающую тишину. Каждый раз я просыпалась в холодном поту, гадая, умер он или нет.

Мой гость лежал в той же позе, неподвижный, бледный. Луна уже ушла, и в сером предрассветном свете он казался совсем бесплотным, почти призраком. Страх сжал моё горло ледяным кольцом.

А вдруг…

Вдруг за ночь он угас тихо, незаметно, и я теперь тут одна с мёртвым телом?

Я зажмурилась, сделала шаг к кровати и, боясь дышать, легонько тронула его за плечо. Рука дрожала.

– Григорий? – прошептала я, и голос мой прозвучал сипло и тонко.

Он не шелохнулся. Сердце моё совсем упало и замерло. Я потрясла его чуть сильнее, уже почти не надеясь.

– Григорий! – позвала чуть громче.

И тут он пошевелился. Слабый, болезненный стон вырвался из его губ, веки дрогнули и медленно приподнялись. Взгляд был уже не мутный, а осознанный. Взгляд живого человека!

Из моей груди вырвался такой вздох облегчения, что аж зашумело в ушах. Словно огромную, тяжёлую ношу с плеч сбросила.

Слава тебе, Господи! Живой! Не умер у меня, не пришлось бы потом объясняться с Кириллом и выслушивать пересуды всей деревни.

– Живой? – выдохнула я уже вслух, сама не зная, спрашиваю его или себя.

Он попытался сфокусировать взгляд на мне, поморщился от боли, может быть, от света.

– Голова… болит… – прохрипел он едва слышно.

Эти два слова прозвучали для меня как самая прекрасная музыка. Он в сознании, он говорит!

– Лежите, не шевелитесь, – засуетилась я, сразу переходя к делу, чтобы сквозь суету не выдавать, как сильно я перепугалась. – Сейчас я вам водички принесу, прохладной, на лоб можно положить. И отвар из травок, он боль хорошо снимает.

4. Тося

Я метнулась на кухню, сердце всё ещё колотилось, но теперь уже от радостной суеты. Руки сами знали, что делать: поставила чайник, отыскала в заветном шкафчике холщовый мешочек с засушенными травами. Пока делала отвар, душа пела и трепетала.

Вернулась, присела на краешек табуретки рядом с ним. Осторожно, поддерживая его голову ладонью, поднесла кружку с тёплым отваром.

– Пейте, полегчает, – прошептала я, и сама удивилась, каким нежным и мягким стал мой голос.

Мужчина сделал несколько глотков, поморщился от горьковатого вкуса, но допил. Потом откинулся на подушку, влажный от напряжения. Я неловко, словно боясь обжечься, прикоснулась ко лбу рукой. Кожа под пальцами была горячей, но уже не пылала жаром, как вчера.

– Спасибо, – выдохнул он, и в его глазах, теперь уже ясных, читалась не только боль, но и какая-то тёплая усталость, и даже намёк на благодарность.

В этот миг что-то щёлкнуло внутри меня. Этот взгляд, это тихое «спасибо» пробили брешь в той высокой стене, что я годами выстраивала вокруг своего сердца. Мне вдруг до боли захотелось, чтобы он поскорее выздоровел.

Я резко встала.

– Я… я кашу сварю, – бросила я через плечо, стараясь, чтобы голос прозвучал обыденно, по-хозяйски. – Молочную. Вам силы нужны.

И сама себе удивилась. Сколько же месяцев, а может, и лет, я варила кашу только для себя, без всякой радости, просто чтобы залить ту пустоту внутри. А сегодня захотелось добавить в неё побольше масла, чтобы была вкуснее. Для него.

– Мне нужно в туалет, – сказал мужчина, когда я принесла ему завтрак, и с трудом поднялся.

Я проводила его в дом, показала, где удобства. Пошатываясь, хватаясь за стены и косяки, Гриша всё же дошёл до ванной комнаты.

Вернувшись на кровать, он стащил с себя куртку, потом выдохнул, будто пробежал километр, и закрыл глаза. Я стояла в нерешительности, не зная, уйти или остаться.

– Григорий, – вдруг сказал он тихо, открыв глаза. – Меня зовут Григорий.

От этих слов по моей спине пробежали мурашки. Имя обрело хозяина, стало настоящим.

– Тося, – выдохнула я в ответ, словно это было какое-то тайное признание.

Он кивнул, и уголок его губ дрогнул в слабой попытке улыбнуться. Потом его лицо снова стало серьёзным, озабоченным.

– Что со мной случилось, Тося?

– Я не знаю. Мы нашли вас на дороге без сознания.

– Мы? Кто МЫ?

– Ну, я и мои коллеги. С фермы возвращались.

– Мы в какой-то деревне?

– Лужки.

– Далеко до города?

– Двести километров.

Гриша кивнул и крепко задумался о чём-то. Наверное, соображалка туго работала. Немудрено – по башке его ладно приложили.

– Тося… Ты не видела… – он запнулся, ища слова. – Мой пистолет?

Вопрос повис в воздухе. Всё во мне сжалось.

– Нет, – сказала я, и голос мой прозвучал удивительно спокойно. – Не видела. Наверное, те, кто на вас напал… забрали.

Я отвела взгляд, делая вид, что поправляю одеяло, чтобы не видеть его глаз. Внутри всё кричало от страха. Зачем он ему? Кто он такой, что носит с собой оружие? Моя тихая, предсказуемая жизнь дала трещину.

Но вместе со страхом пришло и упрямое, иррациональное желание защитить его. От кого? От него самого? От той жизни, что привела его к моему порогу? Не знаю. Я просто чувствовала, что отдавать этот пистолет сейчас – к беде.

Расспрашивать сейчас о чём-то мужчину было бесполезно. Говорил он с большим трудом. Так что я помалкивала, решив повременить со своим любопытством.

– А телефон?

Я покачала головой и принялась кормить его кашей. Он ел покорно, почти не глядя на меня, его мысли были далеко.

– Спасибо, Тося, – сыто протянул Гриша. – Можно я посплю ещё немного? Голова болит очень.

– Спите, – разрешила я и укрыла мужчину пледом.

Пока он спал, я пыталась уйти в работу с головой. Подоила Милку, выпроводила пастись. Подмела двор, задала корма птице, поставила мясо вариться на борщ. Руки делали привычные движения, а мысли были там, в сенцах, за закрытой дверью.

Этот пистолет… Он не давал мне покоя. Каждая проезжающая по улице машине заставляла меня вздрагивать – не Кирилл ли? Деревня у нас маленькая, слухи, как ветер, разносятся по ней мгновенно. До Кирилла уже должно было дойти, что его бывшая жена приютила чужого мужика. Каждый незнакомый звук казался шагами тех, кто ищет Григория.

К обеду он уже выглядел лучше, даже помыться решил. Его всё ещё мотыляло из стороны в сторону, но помощь я ему не предложила. Неизвестно, что у него на уме. Пусть сам моется. Уж как сможет.

Я суетливо накрывала стол к обеду, стараясь занять себя хоть чем-то, чтобы не прислушиваться к звукам воды из-за двери ванной.

И тут вода стихла. Я замерла, пытаясь утихомирить сердце, норовившее выскочить из груди. Секунда, другая… тишина. Потом скрипнула дверца.

Я обернулась… и у меня перехватило дыхание.

5. Тося

Гриша стоял на пороге в одном только полотенце, небрежно намотанным вокруг бёдер. В руках пачка сигарет, бумажник и документы. Мокрые тёмные волосы спадали на лоб, и капли воды стекали по мощной шее, украшенной цепочкой, на широкие, бугристые плечи, по рельефному прессу, вниз, к полоске полотенца, под которую убегала дорожка волос на животе.

Я никогда не видела мужчину таким. Кирилл был грузным, с пивным животом. А это… это было совсем другое.

Сила. Совершенство линий, проработанных мышц, скрывавшихся под одеждой. Свежие синяки и ссадины на его теле лишь подчёркивали его дикую, первобытную мужественность и почему-то заставляли сердце сжиматься не жалости, а от чего-то более острого и запретного.

Кровь ударила мне в лицо, щёки пылали как в огне. Я почувствовала, как по всему телу разливается тёплая, тягучая волна, сжимая низ живота. Мне стало душно, горло пересохло. Я не могла оторвать взгляд от капли, что медленно скатилась с его ключицы и пропала в тёмных волосах на груди.

Я понимала, что пялюсь на мужика, как последняя дура, но глаза было невозможно отвести.

Гриша, в отличие от меня, совсем не смущался. Стоял, чуть наклонив голову, вытирая другую каплю с виска тыльной стороной ладони. Его взгляд скользнул по мне, и я увидела, как в его глазах мелькнуло что-то удивлённое или даже одобрительное?

– Одежда… – его голос прозвучал немного хрипло. – Вся в крови. Даже пахнет жутко.

– Я… я сейчас! – пропищала я не своим голосом. – Садитесь за стол. Я в машинку закину ваши вещи. К вечеру просохнут.

– Спасибо, Тося, – сказал он тихо, и в его голосе послышалась какая-то новая, тёплая нота.

Гриша сел за стол, положив на него мелочёвку, что держал в руках, а я бросилась в ванную, чтобы постирать его одежду.

Боже правый. Что это со мной? Я вела себя как девица-глупышка, которую впервые увидела полуголого мужчину. А я ведь была замужем, я знала, что это такое. Но нет. С Кириллом всё было не так.

– Тося, – обратился ко мне Григорий, когда я вернулась на кухню. – Можно с твоего телефона позвонить?

– Конечно.

Я протянула Грише свой старенький телефон и он, подхватив со стола сигареты и зажигалку, вышел на улицу.

Понятно кому звонит – жене своей Оксане. Она небось места себе не находит, обыскалась мужа?

А что, если он своим подельникам-бандитам звонить собрался? Сейчас как понаедет свора?

Я видела в окно, как Гриша вышел на крыльцо и, набрав номер телефона, закурил.

Подслушивать было нехорошо, но любопытство и страх заставили меня спрятаться за шторкой и затаить дыхание, вслушиваясь в каждое слово Григория.

– Серёга, это я, – его голос прозвучал тихо, но твёрдо, без намёка на слабость. Нежного, ласкового тона, которым я представляла его разговор с женой, и в помине не было. В его интонациях была лишь собранность и лёгкая тревога. – Жив, чё. Башку разбили, забрали ствол и бросили подыхать на трассе. Не помню ничего. Очнулся у девчонки какой-то у чёрта на куличках. – Он говорил отрывисто, какими-то намёками, понятными только ему и тому, кто на другом конце провода. – Думаешь, она? Понял. Козла этого тоже проверь. Я без денег совсем и без оружия. Да понял я, понял. Спасибо, Серёга!

Я не слышала, чем закончился разговор. В ушах стоял лишь гул. Я стояла, прижавшись лбом к прохладной древесине двери, и пыталась осмыслить услышанное. Он был не жертвой случайного ограбления. Он был центром какой-то бури, какой-то тёмной истории с предательством, подозрениями и, неудавшимся убийством.

Гриша докурил, и я бросилась к столу как ни в чём не бывало. Сердце бухало где-то в ушах, как будто я шпионка какая-то.

Мужчина сел за стол, и я поставила перед ним тарелку с дымящимся борщом, пытаясь абстрагироваться от его наготы.

Ел он молча, сосредоточенно, и я видела, как сила понемногу возвращается в его тело, кровь приливает к щекам.

– Всё хорошо? – спросила я, не в силах больше молчать. – Как ваше самочувствие?

– Да, – он коротко кивнул и посмотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. – Спасибо тебе за заботу, милая Тося. Если бы не ты…

– Вы ешьте, ешьте! – смутилась я от его взгляда.

– Кто ещё здесь живёт?

– Никто. Одна я.