– Не замужем, стало быть? – Гриша одобрительно закивал, и я смутилась пуще прежнего. – Я понимаю, что многого прошу, Тося, но позволь мне остаться у тебя на недельку-другую? Я тебя не обижу, клянусь. Пальцем не трону. По хозяйству могу помочь, если надо. Дай только в себя прийти.

Я дышать перестала. Просьба Гриши была такой неожиданной, такой странной, что я растерялась.

А он ещё смотрит так…

Как никто на меня не смотрел.

Что ответить? Надо принять какое-то решение, господи!

Мир словно сузился до размера кухни, до струйки пара, поднимающейся от борща, и до его взгляда. Тёплого, такого прямого, что мне казалось, он видит всё: и мой испуг, и моё одиночество, и ту глупую, предательскую дрожь, что пробежала по мне, когда я увидела его в одном полотенце.

Я сглотнула комок в горле. Руки сами потянулись к подолу халата, стали теребить тонкую ткань. Внутри всё кричало: «Да! Оставь его. Разве тебе жалко для него чашки супа? Помоги ему, он явно в беде!».

Но голос здравого смысла, выстраданный годами побоев и предательства, сипел на ухо: «Выгони его, дура! Он принёс с собой беду. Ты не знаешь его. Он тебя погубит!».

Я подняла на Гришу глаза. Он ждал, не отводя взгляда. В его глазах не было ни угрозы, ни насмешки. Была усталость, решимость и неподдельная надежда.

6. Тося

– Вы от кого-то прячетесь? – переборов оцепенение, спросила я.

– Можно и так сказать. Но тебе ничто не угрожает. Я не могу тебе всего рассказать, но просто поверь мне.

– Полиция или бандиты? – уже спросила напрямую.

– Не те и не другие, – ответ Гриши совсем меня запутал.

– Меня… меня тут все знают, – пролепетала я, запинаясь, сама не зная, к чему веду. – Деревня маленькая. Любые сплетни… быстро разносятся. Кирилл… мой бывший… он участковый. Он будет сюда ломиться.

Я сказала это как предупреждение. Как последний аргумент против самой себя.

Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке. Не насмешливой, а скорее понимающей.

– Я с участковыми разговаривать умею, – сказал он тихо, и в его голосе снова послышались те самые стальные нотки, что пугали и притягивали одновременно. – Не побеспокоит он тебя больше. Обещаю.

Это «обещаю» прозвучало не как пустая любезность, а как клятва. Как констатация факта.

И в этот миг что-то во мне сломалось. Осторожность, страх, многолетняя привычка к одиночеству – всё это рухнуло под тяжестью одного его взгляда и желания снова, хоть ненадолго, почувствовать, что я не одна.

– Ладно, – выдохнула я, и моё собственное слово прозвучало для меня как приговор… или как освобождение. – Оставайтесь. Только я без дела сидеть не дам.

Я попыталась шутить, чтобы скрыть дрожь в голосе.

Он улыбнулся уже по-настоящему, и его лицо преобразилось, стало моложе и светлее. В глазах вспыхнула искорка.

– Я уже понял, что у тебя не забалуешь. Как только голова пройдёт – я весь твой. Делай со мной, что хочешь.

Последняя фраза прозвучала настолько двусмысленно, что я покраснела.

Гриша это заметил, и мы оба рассмеялись. Напряжение в кухне растаяло, сменившись на странное, новое чувство лёгкости.

– Горький чай ещё остался? От него мне вроде лучше было.

– Сейчас! – я хотела вскочить, но Гриша схватил меня за руку.

– Доешь сначала, Тось! – с упрёком сказал он и разжал пальцы. – Не суетись. Ну, что ты в самом деле?

Сердце снова пустилось вскачь. Кирилл бы меня ещё и поторопил. А этот…

Гриша коснулся меня всего на мгновение, но запястье будто огнём пекло. Огонь разливался от руки по всему телу, снова приливая к щекам.

У меня просто давно не было мужчины. Очень давно. Вот гормоны и взбунтовались.

Дохлебав борщ, я обработала рану на голове Гриши, которая без крови уже не казалась такой жуткой, как вчера. Потом сделала ему отвар, и он, выпив его, отправился снова спать.

Его одежда, выстиранная и вывешенная на солнышке, просохла. Я аккуратно сложила её на табуретке в сенцах, тайком поглядывая на спящего мужчину. Он лежал, закинув одну руку за голову. Его мощная грудь размеренно вздымалась. Полотенце висело на изголовье кровати, значит, под пледом, едва прикрывавшим бёдра, он был совсем голым.

Боже, до чего же он красив!

С большим трудом я заставила себя уйти, чтобы не ставить себя и Гришу в неловкое положение. Вдруг бы он проснулся и поймал меня за этим разглядыванием? Стыд да и только.

Гриша проснулся как раз тогда, когда я накрывала на стол. Вышел из сенцев, уже одетый. В своих чёрных джинсах и тёмной футболке он казался ещё более чужим, инородным телом в моей старенькой кухне с занавесками в цветочек.

Мы сели ужинать. Молча. Тишина висела между нами, густая и звонкая, но на удивление не неловкая. Он ел с аппетитом, и мне было до боли приятно видеть, как тарелка пустеет. Я сама почти не притронулась к еде – комок в горле не исчезал.

Я украдкой наблюдала за ним. За тем, как он держит ложку – уверенно, но без грубости. За тем, как он смотрит в окно, на темнеющее небо, и в его глазах мелькают какие-то далёкие мысли. О чём он думает? О той жизни? О своей жене Оксане или о том человеке, что желал ему смерти?

Мне страшно хотелось спросить. Излить всё, что кипело внутри: «Кто ты? Что случилось? Почему у тебя пистолет? Боишься ли ты?». Но язык не поворачивался. Я боялась разрушить этот хрупкий, тихий мир, что установился между нами за столом. Боялась снова увидеть в его глазах ту стальную холодность.

Он первым нарушил тишину.

– Спасибо, Тосенька, – сказал он просто, отодвигая пустую тарелку. – Очень вкусно.

И снова это «спасибо». Оно грело сильнее, чем солнце.

– Да ничего особенного, – пробормотала я, отводя взгляд и принимаясь собирать посуду, лишь бы скрыть смущение. – Обычный ужин.

– Для меня нет, – возразил он тихо.

Я просто кивнула и понесла посуду к раковине.

Он не ушёл. Сидел за столом, смотрел, как я собираю со стола тарелки.

В какой-то момент я почувствовала, что он подошёл сзади. Сердце ушло в пятки. Я застыла, не в силах пошевелиться, с грязной сковородкой в руках. Что он хочет?

Я ведь и огреть могу этой самой сковородкой. Пусть только тронет! Пусть посмеет!

Так двину, чтоб уже наверняка!

Но он лишь аккуратно взял губку для мытья посуды и флакон с моющим. Открыл кран и принялся мыть посуду.

От этого простого жеста у меня слёзы навернулись на глаза. Никто и никогда не помогал мне мыть посуду. Для Кирилла это было бабской работой. А этот городской, опасный бандит просто встал рядом и стал помогать. Без слов.

Напоследок вытер стол. Потом остановился посреди кухни, будто не зная, что делать дальше.

– Я… пожалуй, пойду прилягу, – сказал он наконец. – Спасибо за всё, Тося.

– Спите спокойно, Григорий, – прошептала я в ответ.

Он кивнул и ушёл в сенцы. Я осталась одна в центре кухни, прислушиваясь к его шагам, к тому, как он ложится, как вздыхает, как скрипит под ним старая кровать.

Этот тихий, молчаливый вечер был одним из самых странных и самых приятных вечеров за все последние годы.

Потому что я была не одна. И мне было уже не страшно.

7. Гриша

Тишина в деревенском доме была непривычной. После гула города за окном глубокая, звенящая пустота, в которой слышен каждый скрип, каждый вздох, шорох мыши за стеной, комариный писк. И в этой тишине голова раскалывалась не от боли, а от мыслей. От одной и той же проклятой карусели, что крутилась без остановки.

Кто? Кто, сука, посмел напасть? Чьих рук это дело?

Последнее, что я запомнил, как садился в машину возле своего дома, а дальше провал и лицо Тоси, когда уже очнулся.

Образы всплывали перед глазами, как в дурацком кино. Ухмылка Артёма Брагина на последних переговорах.

– Ну что, Гришаня, не тянешь? Давай, уступай долю, а то… сам понимаешь.

Его холодные, жадные глаза. Он был готов на всё. Конкурент – самый очевидный вариант.

Но слишком уж очевидный. Брагин – подонок, но не идиот. Заказать убийство – это не его стиль, он предпочитал давить по-тихому, через чиновников, кредиты.

А может, кто-то свой? Предатель всегда бьёт в спину.

В памяти всплыло лицо Серёги Косицына. Друг. Побратим, чёрт возьми! Сколько раз друг другу жизнь спасали? Но в последнее время он что-то странно себя вёл. Отводил взгляд. Говорил что-то туманное про опасные времена и про то, что надо быть аккуратнее. Его голос в трубке сегодня:

– Сиди тихо, Гриша. Как могила. Делай вид, что умер. Картами не свети, не звони никому. Никому. Понял?

Слово «никому» он произнёс с особой интонацией. Почему такая настойчивость? Реальная забота? Чтобы в самом деле не спугнуть нападавших? Или чтобы я не вышел на связь с теми, кто мог бы помочь? Чтобы я сидел тут, как мышь в норке, пока они там прибирают к рукам мой бизнес?

Рука непроизвольно сжалась в кулак. Боль отдалась в затылке свежей раной. Адреналин, горький и бесполезный, ударил в кровь.

Так и хотелось вскочить, бить кулаками в стены, рвать и метать, мчаться в город и душить своими руками всех, кто мог быть причастен. Но я был пригвождён к этой кровати, как раненый зверь в западне.

Беспомощный. Уязвимый.

И над всем этим, как ядовитый туман, витала мысль об Оксане. Её холодное, прекрасное лицо, равнодушный взгляд, когда я в последний раз пытался до неё достучаться. Ползал на коленях, чтобы осталась.

– Я ухожу, Гриша. Ты мне больше неинтересен. На развод сама подам.

И её новый ёбарь с пидорскими манерами, который уже давно крутился вокруг неё.

Плевать ей на меня было. Всегда было. Я был просто кошельком, статусом, возможностью. А когда появился кто-то побогаче и помоложе – Гриша на хуй пошёл.

Может, это Оксанка меня грохнуть решила? Неужели она способна на такое? Чтобы получить всё? Не просто свалить по тихой грусти, а вдовой богатенькой выйти из брака?

Горькая, едкая желчь подкатила к горлу. Вся моя жизнь, всё, что я строил, ради чего пахал как ломовая лошадь: бизнес, брак, дружба – всё это оказалось фальшивым, гнилым карточным домиком. И один удар, и всё рухнуло.

Я с трудом повернулся на другой бок, стараясь не застонать от боли. Сквозь щель в занавеске пробивался лунный свет, ложась бледной полосой на пёстрый лоскутный коврик.

Где-то в доме спала Тося.

Простая деревенская баба. С наивными глазами и руками, шершавыми от работы. Она в прямом смысле спасла мне жизнь. Приволокла домой незнакомого мужика с пробитой башней.

Отчаянная.

А ведь могла бы и мимо пройти. Тупо побоялась бы связываться. Выходила меня, накормила, спрятала от всего мира. И сейчас, в этом аду подозрений и предательства, её тихий старенький дом казался единственным безопасным местом на всей планете. Её душевная забота – единственным, что было по-настоящему искренним.

Красивая она девчонка, статная. Пышная, как сладкий пирожок. Про таких говорят: кровь с молоком. Даже пахнет она чем-то добрым и нежным.

Грешно было заглядываться на свою спасительницу, но даже в полудохлом состоянии я оценил аппетитную округлую фигурку Тоси и её красивое личико. Любой мужик бы на моём месте посчитал Тосю симпатичной.

«Сиди тихо. Как могила».

Ладно, Серёга. Пока что я послушаюсь. Потому что других вариантов у меня всё равно нет. Побуду мёртвым, но когда я восстану из этого забытья…

Господи, помоги тому, кто это сделал, ибо я буду беспощаден.

Я закрыл глаза, пытаясь загнать обратно ярость, что клокотала внутри. Нужно спать. Нужно набираться сил. Это теперь моя главная забота – выжить. Чтобы потом отомстить.

Но сон не шёл. Перед глазами снова и снова стояли лица.

Брагин. Серёга. Оксана.

И единственное светлое пятно – смущённое лицо Тоси, когда я вышел из душа. На её фоне вся моя прошлая жизнь казалась грязной и ненужной.

Этакий аленький цветочек в мире подлости и коварства.

Если всё сложится хорошо, отблагодарю её потом по-царски. А пока придётся своим горбом хлеб и крышу над головой отрабатывать. Я бы мог купить любую деревню в мире, но сейчас у меня не было ни хрена.