Сон не шёл ко мне всю ночь. Немудрено, ведь я считай сутки проспал.

Мысли, как стервятники, клевали мозг: конкурент, мент, почти бывшая жена… Предательство, холодное и острое, впивалось в самое нутро. К рассвету голова распухла, а в горле стоял ком от бессильной ярости.

Нужно было умыться. Смыть с себя эту липкую паутину кошмаров и страха.

Я поднялся с кровати, стараясь не скрипеть половицами, и босыми ногами прошёл в коридор. В доме царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старых часов где-то в гостиной.

Дверь в ванную была прикрыта. Я, не думая, дёрнул её на себя.

И обомлел.

Вспышка яркого света от лампочки под потолком, клубы пара, и… она.

8. Гриша

Тося стояла под душем, спиной ко мне. Струи воды ласково омывали её плечи, стекали по неожиданно тонкой и хрупкой на вид талии, мягко спускаясь по округлости крутых бёдер. Кожа на её спине и попке, казалась невероятно нежной, почти фарфоровой, местами розовой от горячей воды. Мокрые пряди каштановых волос прилипли к шее и лопаткам.

Время остановилось. Воздух застыл в лёгких. Вся моя ярость, все подозрения и чёрные мысли разом испарились, смытые этим неожиданным видением. Внутри всё перевернулось, а потом по телу разлилась густая, горячая волна. Я чувствовал каждый удар своего сердца – тяжёлый, гулкий, отдававшийся где-то в паху.

Я видел изгиб её позвоночника, две очаровательные ямочки на пояснице и не мог оторвать взгляд. Она была невероятная.

Настоящая, естественная и прекрасная, как сама жизнь, которой я едва не лишился. Её тело дышало такой чистотой, что на мгновение мне показалось, будто я увидел что-то священное, что-то, на что нельзя смотреть, но и отвести глаз невозможно.

Тося что-то тихо напевала себе под нос. Мне следовало отступить. Захлопнуть дверь. Извиниться. Но ноги будто вросли в пол. Кровь пульсировала в висках, и всё моё существо охватило дикое, животное возбуждение.

Я забыл, кто я, где я и почему я здесь. Осталась только она. Её мокрое тело в потоке воды. Её наивное неведение. И пьянящее, запретное желание.

И в этот миг она обернулась.

Сначала от неожиданности широко раскрылись её глаза, синие, как незабудки. Потом по лицу разлился густой румянец. Она инстинктивно попыталась прикрыться руками, но это только подчеркнуло плавные линии её груди, упругой и соблазнительной.

– Гриша! – вырвалось у неё, больше похожее на стон.

Этот звук, полный стыда и испуга, пронзил меня насквозь. Она не завизжала, как истеричка, не бросилась к полотенцу, чтобы прикрыться. Она просто застыла, смотря на меня, и дышала часто-часто.

Я видел каждую каплю на её ресницах, каждую родинку на её плече. Чувствовал исходящий от неё пар и запах геля для душа.

– Прости, Тося… – с трудом выдавил я. – Я не знал…

Я сделал шаг назад, моя собственная кровь бушевала, требуя совершенно других действий, но разум уже возвращался. Я захлопнул дверь, отрезав себя от этого искушения.

Прислонился лбом к прохладной стене в коридоре, пытаясь перевести дух. Перед глазами всё ещё стояла Тося. Её мокрое соблазнительное тело, её испуганные глаза. И это возбуждение, настойчивое и неуместное, никуда не уходило.

Я вышел из дома, сел на крыльцо и закурил.

Сердце колотилось, как бешеное.

Блять! Надо же так лохануться!

Вломился в личное пространство девушки, напугал.

И возжелал так, как не желал, кажется, никого и никогда.

Это было неправильно. Глупо. Опасно. Я должен был расположить к себе Тосю, чтобы она меня не выгнала отсюда раньше времени, а вместо этого ввалился к ней в ванную и пялился на неё, как зэк какой-то, у которого много лет не было женщины.

Не знаю, сколько так просидел на крыльце. Скурил одну сигарету, потом другую.

Боже, надо просто пойти и поговорить с Тосей об этом. Объяснить, что я ничего дурного не планировал. Просто у неё защёлки в ванной нет. Я это ещё вчера заметил, забыл просто, не думал, что Тося там.

Понятно, что ей защёлка эта не нужна, раз она одна живёт. От кого ей запираться?

– Гриша! – окликнула меня Тося, заставив вздрогнуть. – Пойдёмте завтракать?

Я сидел за столом, уставившись в тарелку с дымящейся яичницей, и чувствовал себя последним подонком. Девушка молча двигалась по кухне, щёки её всё ещё горели румянцем, а взгляд упорно скользил мимо меня, цепляясь за занавески, за чайник, за что угодно, только бы не встретиться с моим.

А я… я всё ещё видел её. Скользящие по коже капли, изгиб спины, ту самую родинку на плече. И это долбанное возбуждение, с которым, казалось, ничего нельзя было поделать, снова начинало разгораться где-то глубоко внутри, стоило лишь украдкой взглянуть на её пальцы, сжимающие ручку сковороды.

Она не выгнала. Не накричала. Просто позвала завтракать, словно ничего не произошло. И от этого становилось вдвойне стыдно.

Тося была чище и лучше всего, что осталось в моей жизни. А я притащил к её порогу свою грязь, свои подозрения и теперь ещё вот это – голый, животный, низменный интерес.

«Сиди тихо, – снова прозвучал в голове голос Серёги. – Как могила».

Пожалуй, это было единственное, что я сейчас мог для неё сделать. Сидеть тихо. Не смотреть на неё так, как смотрел в ванной. Не пугать. Быть просто тенью, молчаливым и необременительным гостем, который помогает решать проблемы, а не создаёт ей новых.

Я отпил глоток горького чая. Тося всё ещё отпаивала меня своими травками.

– Я скоро на работу пойду, – не глядя на меня, сказала Тося. – В холодильнике борщ, если проголодаетесь.

– Хорошо, спасибо. Где ты работаешь?

– Дояркой на ферме. Вернусь часов в девять. Вам в магазине что-то купить?

– Сигарет купи мне, Тося. – Я взял свой бумажник, который так и лежал на столе со вчерашнего дня. Вытряхнул из него всю наличку, протянул девушке. – Вот возьми. У меня больше нет, но я придумаю что-нибудь. Не волнуйся.

Тося подняла на меня удивлённые глаза впервые за всё утро.

– Зачем так много? Вам ещё что-то нужно?

– Так это… На продукты, – пояснил я. – Потрать на своё усмотрение. – Тося кивнула и взяла у меня деньги. – У меня же ещё цепочка есть, – спохватился я. – И перстень.

– Э-э-это лишнее, – остановила Тося мой порыв снять кольцо и принялась убирать со стола.

– Оставь, Тося. Я потом сам посуду помою. Пойдём лучше покажешь мне свои владения?

9. Гриша

Тося вела меня по своему хозяйству, и её смущение было почти осязаемым. Она шла чуть впереди, нервно поправляя платок на голове и жестом показывая то на покосившийся забор, то на прохудившуюся крышу сарая.

– Вот тут… забор совсем плох, – пробормотала она, избегая моего взгляда. – Зимой ветром повалило, а поднять… Ну, не справиться одной. А там дровник, но дрова ещё лежат не колотые.

Она говорила быстро, с лёгкой дрожью в голосе, словно извиняясь за то, что её мир не был идеальным, отполированным, чистеньким и глянцевым, как моя жизнь в городе. Она словно ждала, что я буду брезгливо морщиться или отпускать колкости.

Но я видел другое.

Да, забор стоял кое-как, но земля вокруг была чисто выметена. Да, крыша сарая протекала, но его стены были аккуратно побелены, а возле входа стояли горшки с геранью. Куры клевали зерно не где попало, а в аккуратно сколоченном загоне. Усадьба не производила ощущения запущенности. Каждая травинка, каждый цветочек и камешек были пропитаны любовью и уютом.

Здесь было приятно находиться.

Но самое главное – Тося. Она была воплощением этого места. Её руки в царапинах, её простая одежда, её усталые, но полные решимости глаза. Она не сдалась, не спилась, как многие, она одна сражалась с этой громадой хлопот, и проигрывала в чём-то, но в главном – нет. Она держала оборону.

– Все женские дела сделаны идеально, Тося, – сказал я вдруг, глядя не на сломанный забор, а на неё. – Ты замечательная хозяйка!

Она вздрогнула и, наконец, посмотрела на меня удивлённо. Её лицо просияло.

– Просто… мужика нанять денег нет, – опустила она глаза. – Да и некого. У всех деревенских свои дела.

В этих словах не было жалобы. Была простая, горькая констатация факта. И от этого сжалось сердце. Я представил её одну, зимой, пытающуюся поднять этот забор по колено в снегу, и во мне закипела какая-то странная, почти первобытная ярость. Не та холодная злоба, которую я испытывал к Брагину или к Оксане, а что-то горячее, граничащее с желанием защитить девушку.

– Ничего, – сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. – Разберёмся. Я, конечно, не волшебник, но кое-что могу.

Она посмотрела на меня с надеждой, смешанной с недоверием. Городской фраер, который впервые в жизни видел так близко кур. Не по телеку, а вживую.

Но для меня это вдруг стало делом чести. Не просто отсидеться здесь, а помочь. Оставить после себя что-то хорошее. Починить то, что сломалось не по вине Тоси.

Она подвела меня к "Тойоте" . Я видел машину, когда выходил курить на крыльцо. Вблизи она выглядела ещё печальнее.

– Механик дорого берёт, – повторила она своё грустное заклинание. – Она на ходу, только гудит странно. Лишний раз уже не завожу.

Потом была корова. Большая, добрая, с умными глазами. Тося, уже чуть расслабившись, показала, как её доить. Её движения были выверенными, точными, профессиональными. Тося делала это играючи, поэтому казалось, что в дойке коровы нет ничего сложного.

Когда попробовал сам, почувствовал себя рукожопом. Сначала все штаны себе молоком забрызгал, потом Милка переступила с ноги на ногу, едва не повалив меня вместе с ведром на пол. Вишенкой на торте стал шлепок её вонючего хвоста в аккурат мне по роже.

Тосе показалось это забавным. Она рассмеялась звонко и заразительно, поэтому на корову я совсем не злился.

Проводив девушку на работу, я остался один посреди её усадьбы.

Надо было начинать. Но с чего?

Я обвёл двор взглядом. Дрова? Нет, голова пока не выдержит ударов топора. Забор? Слишком масштабно. А вот «Тойота»… Прям руки чесались. Ремонт машины казался мне самым простым из всего, что предстояло сделать.

Я дёрнул трос и открыл капот. Знакомый запах бензина, масла и старого металла ударил в нос, вызвав внезапный, острый приступ ностальгии. Сколько лет я не лазил в двигатель? Десять? Пятнадцать?

Мой первый бизнес был связан с тачками. Я начинал обычным перекупом. Брал подержанные машины, "красил им губы", накидывал процентов двадцать, а то и пятьдесят, и втюхивал их каким-нибудь лохам.

Потом пошли деньги, дорогие костюмы, переговоры, офисы… Я забыл, каково это – чувствовать металл под пальцами и решать задачу не деньгами, а смекалкой и гаечным ключом.

Повернул ключ зажигания. Двигатель схватился с пол-оборота, затарахтел, затрясся и захлебнулся, с неожиданным энтузиазмом выплёвывая из-под днища клубы сизого дыма. Я выключил зажигание. В наступившей тишине было слышно, как где-то лает собака и щебечут воробьи.

И я сразу всё понял. Сразу. Это как езда на велосипеде – не забывается. Двигатель работал неровно, с перебоями – клапана. Грохот и дым – убитый глушитель. И общая «утренняя болезненность» намекала на старые, ни разу не менявшиеся свечи.

Я нашёл в Тосином гараже ящик с инструментами. Всё было старенькое, потрёпанное, но на удивление полное и ухоженное.

Снова полез под капот. Сначала просто оттирал грязь, откручивал, смотрел. Пальцы сами помнили движения. Боль в голове потихоньку отступила, уступив место сосредоточенности. Здесь всё было ясно. Вот неплотность. Вот стёршийся контакт. Вот трещина. Никаких подвохов, никаких двойных игр. Простая механика.

Я не заметил, как пролетело время. Не вспомнил ни о Брагине, ни о Серёге, ни об Оксане. Был только я и металлический организм, который нужно было вылечить.