Я кашлянула и удивилась, что нет воды. Подумала, открыла глаза. Было темно, но не настолько, чтобы я испугалась за свое зрение. Скорее сумрачно, откуда-то идет слабый дрожащий свет… и я лежу, совершенно сухая, но мне тяжело, что-то давит на шею и голову, невозможно тянет живот, чем-то пахнет – чем-то, что я не могу опознать. Очень скверно. Но если подумать, что я пережила, пожалуй, неплохо?..

Я пошевелила рукой, ногой. Все тело было покрыто чем-то невыносимо тяжелым, и непохоже, что одеялом, скорее всего, я уже в местной больнице, и тогда это гипс? Снова скверно, потому что я не уверена, что здесь есть хоть сколько-то оборудованная клиника, где мне и другим пострадавшим окажут помощь так, чтобы мы не остались обездвиженными до конца своих дней.

Да к черту, вспылила я, все к черту! У меня достаточно денег, есть имя, есть голова, она уцелела – и слава богу. Я еще все могу, я справлюсь, я…

Повернула голову и поняла, что я, к сожалению, не в больнице. Просто дом, темный, лишь свечи горят, и это они, наверное, так удушающе пахнут… может быть, на всем острове нет электричества. Много золота и запах – это храм? Дом священника, монастырь? Я решилась приподняться, с огромным трудом, но я оторвала от жесткого ложа голову. Моя рука была обтянута – нет, покрыта – чем-то красным, тяжелым, расписанным золотом, моя голова… я протянула руку, голову стискивал обруч, а еще она раскололась болью такой, что я вскрикнула, в глазах рассыпались искры и молнии.

Ценой нечеловеческих усилий я вцепилась в то, что было у меня на голове, сдернула давящее нечто, запуталась в тяжелой, плотной ткани и сорвала ее тоже. Руки слушались плохо, и все же мне стало легче, пусть ненамного, я запустила пальцы под волосы – словно бы не мои? Но рассуждать, откуда взялись косы, мне было больно. Нет, просто шишка, есть сотрясение мозга наверняка, не потому ли мне мерещится странный свечной запах, но – терпимо. Я жива. Не трогая больше голову, я выдохнула и попыталась сесть, и тут же что-то уверенно, по-хозяйски сильно ударило меня в живот.

Это иллюзии. Запахи, мое состояние, неповоротливость, одышка. Это последствия травм, и они, как я начала сознавать, много хуже, чем я решила, когда открыла глаза. Мне тяжело – тяжело жить, сознание искажает реальность, может быть, кислородное голодание так сказалось, и…

Но я жива.

Не сразу, сражаясь со своим – чужим – телом, тяжестью того, во что меня обрядили, со своим огромным колотящимся животом, я все же села, с удивлением увидела человека, сидящего в странной позе за столом. Похоже было на киносъемки: богатая одежда допетровских времен, окладистая борода, заметная лысина, человек просто-напросто повалился грудью на стол, доверчиво повернув ко мне немолодое лицо, и я, моргнув, различила, что из шеи у него торчит рукоятка ножа.

Я брежу. Ничего, медицина творит чудеса. Но как странно, что галлюцинации такие… реальные. Вот, значит, что чувствуют люди, которые видят разное в углах собственной кухни. Это их восприятие – как наяву, и страшно, действительно до животного крика страшно.

Я отерла лицо рукой. Голова отдалась острой болью, воздух в легких закончился, снова толчок в живот, и я начала считать до десяти, прикрыла глаза в надежде, что наваждение прекратится. Я должна с этим справиться. На счете «восемь» приоткрылась дверь, помещение залил свет – неяркий, не электрический. Я не стала удивляться, помня – прошло цунами. Кто-то вошел, бросил на меня взгляд, но и только, остановился на полпути. Этот кто-то был мужчиной в такой же исторической длинной одежде, с бородой, с длинными волосами, в руке он держал свечу, и рука его дрогнула, а пламя всплеснуло.

– Боярин… – пробормотал человек, вытягивая шею и всматриваясь в лежащее тело. Он набрал в грудь воздуха, а в следующую секунду стены, кажется, затрясло от крика:

– Ратуйте, люди! Боярина убили! Боярина убили! Ратуйте!..

Глава 2

Я понимала, что он кричит что-то другое. Не то, что я слышу, и одет он иначе, не так, как вижу это я. От его вопля мне стало физически больно, по голове заколотили литаврами, и я заорала, перекрывая его крик:

– Stop crying you bastard!

Он перестал, уставился на меня с ужасом, который я явственно прочитала на усталом, давно уже не молодом лице, и все равно я повторила уже спокойно и по-русски:

– Перестань орать, идиот. Мне больно от твоего крика.

– Да ты… – прошептал он, вытягивая вперед свободную руку. Казалось, что еще больше испуга из человека выдавить невозможно, но мне удалось. – Да ты ведьма!

Мне стало смешно. Я наорала на медбрата или врача, но его фраза напрашивалась на адекватный ответ.

– Да ты, я вижу, холоп, не уймешься! – рявкнула я и насладилась произведенным эффектом, но потом мне стало так плохо, что я со стоном упала на спину. Верно, нечего…

– Простоволосая, простоволосая! – опомнившись, заголосил человек, размахивая руками. Свеча заметалась, я испугалась, что он случайно подожжет что-нибудь, и рассмеялась уже в полный голос – да, это истерика. Человек застыл, прикрыл лицо ладонью, после приложил ее к груди, развернулся и выбежал.

– Ратуйте! Боярина убили! Боярина убили! – донеслось до меня вместе с грохотом его обуви по деревянным настилам.

Я же не слышала, как он шел сюда?.. Подсознание, ты бесчеловечно.

Меня адски мучила жажда. Тянуло лечь и увидеть нормальный свет. В двух шагах от меня лежало мертвое тело, но мне было плевать, мне больше всего хотелось прекратить боль в голове, тяжесть в теле – необъяснимую, сопротивляющуюся чему-то, хотелось сбросить с себя лишние двадцать не моих килограмм. Я через силу поворачивала голову и осматривалась – что за комната, почему я здесь, это не похоже на дикий остров, где настигла меня кара небесная за неизвестные мне грехи. Стена, еще одна стена тошнотного сине-зеленого цвета, изразцовая печь в углу, стол с покойником и два стула, окно, сундук и больше ничего.

– Позвоните кто-нибудь девять один один, – прошептала я. Кому только, было неясно. По щеке покатилась непрошеная слеза – вот это уже отчаяние. Где-то раздались голоса, и внезапно они меня так напугали, что я забарахталась, пытаясь встать.

Сначала – на колени, потом – перевернуться, мешало то, что было на мне надето и длинные рукава, мешал живот – откуда он, что за бред, мешали руки, ноги, собственное зрение, но странная жажда немедленных действий подталкивала. Будто это могло мне чем-то помочь, от чего-то спасти. Люди, распахнувшие дверь, так и застали меня – на коленях, с расставленными ногами, в слезах от боли и беспомощности. Такой уязвимой я не была никогда.

– Началось! Ай, началось! – противно взвизгнула за моей спиной женщина. – Повитуху кличьте! Ай, ай, беда, боярыня-матушка, тут-то тебе негоже!

– Боярина убили! – перекрыл ее вопли зычный бас, мне уже знакомый, того самого мужика, который вошел сюда первым, но сейчас голос был уверенный, как у глашатая, и почему-то это вышвырнуло меня из растерянности. Страх прошел.

– Ай, пошел, пошел! – завизжала все та же женщина и подбежала ко мне. Она вцепилась в мои плечи и попыталась меня поднять, я закусила губу, чтобы не рявкнуть – мне все еще больно, да, стоять будет намного проще, но как встать на ноги без посторонней помощи, надо перетерпеть. – Пошел, не видишь, матушка простоволоса, началось у нее, ай, началось!

По стенам плескались отблески огоньков свечей, и до меня дошло, что комнатка настолько мала, что все эти люди за дверью не решаются вломиться сюда. Даже женщина, которая пыхтела, стараясь поставить меня на ноги, не звала никого на помощь.

– Ты кто? – пробормотала я. Она меня понимает, это уже огромный плюс. Я ее понимаю, и всех остальных тоже. – Стой, отпусти меня, зайди спереди, я так… не смогу встать.

– Наталья я, матушка, ай не признала? Ай, поди помогу…

Она наконец зашла передо мной, я вцепилась в ее сильные, совершенно не женские руки, она потянула меня наверх. Живот мой ходил ходуном, и ответ на этот вопрос я уже получила. Повитуха. Боже, она сказала – зовите повитуху. Я беременна.

Все, что должно было случиться, потеряло значение. То, что я ощущаю и вижу – бред, и жестокий бред, или что угодно, но не реальность, которая меня окружает. Всю свою жизнь я запрещала себе думать о том, что я никогда не смогу стать матерью – искалеченный в катастрофе, наголодавшийся мозг отыгрался на мне сполна.

– Пусть так, – кивнула я сама себе и сфокусировала зрение на Наталье. Высокая женщина, крепкая, в сарафане, голова покрыта. – Но это тяжко.

– Что тяжко, матушка?

– Это, – я положила руку на живот. – Забудь. Спасибо, что помогла.

Наталья непонимающе захлопала глазами.

– Так ты не потекла еще, матушка? И живот не давит? – с подозрением спросила она. Я глубоко вздохнула – мой ребенок успокоился, больше не пинает меня изнутри, но… шевелится, и это сногсшибательное чувство.

– Нет, – сказала я негромко, боясь спугнуть волшебство. Даже если я брежу, оно того стоит – чувствовать, как бьется в тебе новая жизнь. – А там что?

– Боярина убили, – жутким шепотом отозвалась Наталья, выпучив на меня глаза. – Вон Пимен, у него спроси, матушка.

Я обернулась. С десяток лиц – бородатых мужских и парочка бледных женских – отпрянула, освободив дверной проем. Остался только тот человек, который и поднял весь этот скандал… ах да, боярин с ножом в шее.

– Голову-то покрой, боярыня, – с укоризной сказал мне Пимен, и Наталья закудахтала, нагнулась и подняла с пола что-то, а затем принялась напяливать мне на голову убор весь в золоте и камнях – от него же я и избавилась в первую очередь. Повернуться всем телом я не могла, поэтому рявкнула:

– А ну оставь! Не видишь, больно мне!

Наталья еще сильнее вцепилась в расшитый головной убор, огляделась, подхватила с пола красную плотную ткань и вопросительно посмотрела на меня. Я помотала головой – ее тут же пронзило острой раскаленной иглой. Нет, к черту.

– До приказа бы послать, матушка, – расслышала я чей-то здравый голос. – А то, может, живой он еще, боярин-то?

В своей жизни я видела покойников только на кладбище. Меня миновало даже быть свидетелем дорожно-транспортных происшествий, и все, что я сделала затем, было продиктовано лишь убежденностью, что я невменяема. Я подошла к Пимену, забрала у него свечу, хотя это не имело никакого смысла – на столе свечи горели блеклым, полумертвенным светом, и переваливаясь, потому что срок беременности был немаленький, каждый шаг давался с трудом и ноги болели, возможно, из-за отеков, подошла к лежащему на столе мужчине.

Я коснулась рукой его шеи рядом с раной – почти без крови, и от двери донесся душераздирающий утробный вой. Усилием воли я заставила себя не отдергивать руку – трогать покойника неприятно.

– Он мертв, – сказала я, ни секунды не сомневаясь. Крови не было, и что это значит, я знала. Нет крови – человек мертв и удар был смертелен. Вой у двери утих, я убрала руку от мертвеца, осторожно и медленно покачала головой, прислушиваясь к боли. Хорошо, что в этом кошмарном сне я главная. Как они говорили – боярыня? – Наталья, принеси мне воды. Окно открой. Душно.

Я просыпалась от ночных кошмаров. Бывало. В слезах и полном отчаянии, с осознанием безысходности, и не знала, не помнила, что вызвало это все, но не сейчас. Я была спокойна, уверена, что это все прекратится… когда-нибудь. Либо я открою глаза в больничной палате, либо врачи не справятся. И я умру.

И гори огнем эта сине-зеленая комната, какой же мерзкий все-таки цвет.

Я сделала несколько шагов, села на стул. Не стул, а подлинное орудие пытки – жесткий, но стоять в моем положении было неимоверно сложно. Наталья попятилась к двери, прижимая к себе мой головной убор и ткань и кивая, остальные совсем растворились в темноте. Я с трудом – что на мне, черт возьми, надето! – подняла руку, утерла выступивший на лбу холодный пот.

Наталья выскользнула в дверь, и та закрылась, я успела расслышать только:

– В приказ бегите!