Кто-то, возможно, остался за дверью – караулить меня и труп. А я осталась в тишине, свечном приторном запахе, в компании мертвого боярина… Я повернула голову, склонилась над столом. Возможно, это… мой муж? Галлюцинации, которые слишком логичны, но мне не с чем сравнивать. Может, так и должно быть, если я накачана медицинскими препаратами? И если это медицинская кома, значит, все еще может кончиться хорошо?..

Я рассматривала, как могла, лицо и лысину убитого боярина и думала одновременно несколько крайне противоречивых мыслей. Что я лежу где-то под капельницами, интубирована, и сражаюсь за жизнь. И что это все, конечно, не бред. Это нечто, не имеющее названия. Другой мир? Посмертие? Чистилище? Испытание? Я не видела никакого тоннеля и белого света, выходит, те, кто рассказывает об этом, нагло врут. Я думала, что в комнате был вместе с нами – со мной и боярином – кто-то третий, и он же прикончил моего мужа и ударил меня по голове. Моя шишка – я, выругавшись про себя, опять подняла руку, прокляла последними словами того, кто выдумал такую издевательскую одежду – моя шишка была на затылке, так что я никак не могла удариться самостоятельно, даже если упала. Возможно, я сидела на том же месте, где сейчас. Упала я вон туда… нет, там нет ничего, обо что я могла бы так повредить голову, а о пол – тоже исключено.

Что за комната, что писал боярин, кто и за что его убил, что здесь делала я?

Я потянула лист бумаги из-под тела. На столе растекалась чернильная лужица, кляксы были и на бумаге, но от записей лист был чист. Ни буквы.

Я выпустила его, протянула руку к телу и сразу отдернула. Что-то во всем этом было не так, но что? Опираясь на стол, я встала, подумала, погладила свой живот. Ребенок. Я беременна. Как некстати. Почему этого не случилось раньше, там, где у меня было все?

Выдыхая с каждым шагом, я обошла боярина со спины, обратив внимание, как глубоко вошел нож в тело. Удар мастерский, со знанием дела, прямиком в яремную вену. Нужна серьезная сила, чтобы с одного удара лишить человека жизни. Ловко. Кто-то из тех, кто вошел сюда вместе с прочими, или тот, кто уже успел уйти далеко?

Я увидела то, что искала. Правая рука боярина безжизненно свисала, под столом белело оброненное перо. Наклоняться мне было тяжело, пришлось присесть, придерживаясь за стол, взять уже начинающую холодеть руку и убедиться, что – да, боярин перед смертью что-то писал. Чернильные пятна были свежими, мне показалось, что даже на моих пальцах остались следы.

Я выпрямилась, всмотрелась. Он был немолод – боярин, скорее всего, мой муж. Я не знала, сколько лет мне, мне всегда сложно было судить о возрасте прочих людей, тем более здесь, где все как один бородаты, но я навскидку дала своему мужу лет сорок пять. Борода прибавляет годы, но не настолько, чтобы я ошиблась на добрый десяток лет. Что это за эпоха, что за мир, если можно так назвать то, где я очутилась?

По работе я сталкивалась с историей, не детально, не как специалист, и кроме того, это была не Европа или ее альтернативная копия. Меня не сожгут как ведьму, но перспективы рисуются мрачные. Пытки, плаха, четвертование, дыба… Пыхтя, я дошла до окна – странно-серого, за ним ничего не было видно, но когда я коснулась непрозрачного стекла, мои пальцы обожгло зимним холодом.

Там, на улице, лютый мороз…

Одежда похожа на допетровские времена. Боярыня… а дальше неважно. Женщина в эту эпоху – вещь, у нее всегда был опекун, будь то отец, брат, муж, кто-то из родственников. Я знатна и богата – это плюс, и если меня сейчас же не потащат в застенки, я могу требовать встречи с царем – или кто здесь над всем этим главный. Не суть. Я беременна, и ребенок, появления которого я и все остальные ждут, наследник этого дома и всех богатств. Каменный дом, роскошная одежда. Наверное, есть за что бороться, и было кому-то за что боярина убивать.

Я попыталась открыть окно – безуспешно. Был какой-то непонятный секрет. Я снова вернулась к боярину. Стол с рисунком, это не все чернильные пятна, а это… похоже, не часть декора, здесь что-то стояло? Шкатулка или что-то вроде того?..

С улицы донеслись отрывистые неразборчивые крики и конское ржание. Как-то неслышно подкралась к двери Наталья, я увидела полоску света, подняла голову, хмуро уставилась.

– Где вода?

– Матушка, там дьяк с приказу приехал, – с поклоном ответила Наталья, комкая что-то в руках. – А ты простоволоса да на мужской половине, – и в голосе ее я различила неподдельное удивление, словно лишь сейчас она смекнула, что я не только обнажила голову, но и пришла, куда мне не следовало. – Пойдем, я тебя одену да соберу что, на улице вон снега какие намело, ай, люто-то как. Замерзнешь ты.

– Я никуда и не собираюсь, – нахмурилась я. Но меня спросят?..

Убит мой муж, меня застали рядом с телом. Кто в эти глухие времена искал настоящего убийцу?

Наталья, наморщив лоб, посмотрела на покойного, прижала ладонь к лицу, затем переместила ее на грудь. Я догадалась, что это какой-то религиозный жест, и постаралась его запомнить.

– Справедливому да отмолишь грех, матушка, простит он, простят и Пятеро. Пойдем, соберу тебя до приказа. Пойдем, негоже с непокрытой-то головой на люди выходить, а народ-то, народ, слышишь, уже собрался? – Наталья громко говорила и подталкивала меня к двери, я упорно не шла. – Пойдем в палаты, а люди-то заберут его, – она явно имела в виду тело боярина, и непохоже было, чтобы и его смерть ее огорчала, и моя судьба. Впрочем, как и всю остальную челядь.

А меня ждут пытки и казнь, подумала я. Не все так просто. Сознаюсь я или нет, неважно. Меня будут рвать на куски, невзирая на мой живот, происхождение и деньги, пока я не скажу то, что от меня ждут. Не со зла – я сомневалась, что лично я могла кому-то встать поперек дороги, но здесь не могут и не умеют иначе. Вот она я, убийца, кто же еще, когда застали меня у хладного тела, а что молчу – так у толкового палача и не такие говорить начинают.

– Пойдем, – притворно-покорно кивнула я.

На улице мороз, снег и люди, азартно ждущие, пока меня поведут в застенки. Не каждый день боярыни берут в руки тяжелый нож и переводят себя в статус вдовы. Но это все не причина, чтобы отправиться на верную смерть. В этом доме должен быть выход, через который я ускользну от карающей длани местного правосудия.

Здесь слишком буквально понимают – карающая длань.

Глава 3

– Стой, матушка! Ай, куда же ты!

Я с превеликим трудом сделала несколько шагов к двери, а Наталья остановила меня, и я не сомневалась зачем: пока я стояла, пытаясь отдышаться после нечеловеческих усилий – трех-четырех шагов, она ловко накинула мне на голову то, что держала в руках – всю ту же тяжелую, плотную ткань. Дышать мне стало еще сложнее.

– Людей-то нет, ну а как увидят? – укоризненно сказала Наталья в ответ на мое безмолвное возмущение, поправ всякую логику. Мне пришлось смириться. Мысли все равно были не о том, что кто-то узрит или не узрит мои косы. Меня пришли арестовывать, я не в силах сбежать. Даже если весь мир поможет, я по дому еле хожу.

Потолки в этой крохотной комнате были высокими, а дверные проемы – издевательски низкими. Я чудом не задела притолоку головой, зато смогла убедиться – нет, шишка у меня не от того, что я пыталась выбежать отсюда, все же мне не пришлось пригибаться и даже остался запас. Выдыхая горячо на каждом шагу, я ступила в жарко натопленную комнату – в несколько раз больше той, где только что была, и меня замутило от духоты и запахов.

Это была столовая – трапезная, и ужин, а может, обед, уже прибрали, но запахи витали в воздухе, и голодную меня они должны были дразнить, но нет, лишь доводили до тошноты, как и трапезная своим агрессивным видом. Расписной потолок, богатое убранство, все красное и золотое, на полу ковры, и мне стало понятно, почему я то различала шаги, то нет. По трапезной могла промчаться рота солдат, и никто не узнал бы, если бы рота сообразила не лязгать оружием и кольчугами…

– Ай, сюда иди, матушка, – всполошилась Наталья, видя, что я направилась к обитой металлом двери, за которой слышались голоса – исключительно мужские, громкие, никто не заботился о почтении, но весьма вероятно, что здесь не принято было понижать тон там, где находился покойный или знатная особа. Или я была уже не знатной особой, а подозреваемой номер один, и набившиеся в дом люди увлеченно делали ставки, как долго я продержусь в руках палача. Наталья, ахая и ворча себе под нос, распахнула малозаметную дверь в стене, и проем здесь был еще ниже, чем у двери кабинетика, из которого я вышла, но меня напугал в этот раз не проем.

– Как я… как я поднимусь, дурная ты! – выдохнула я, с ужасом взирая на крутые узкие ступени, ведущие наверх, и коридорчик, в котором двенадцатилетний подросток еще мог бы чувствовать себя достаточно свободно, но не взрослый человек. Что было наверху – я вовсе не видела. Что-то было, наверное, кроме кромешной тьмы.

– Ай, матушка, да я посвечу тебе! Ну, не мешкай! – Наталья быстро начала взбираться по ступеням, задрав сарафан, и свеча запрыгала во тьме пронырливым пятном.

Я утерла пот и попыталась подобрать тяжеленные ткани юбки – непосильная задача. Мой ребенок протестующе толкнулся в животе. Высота каждой ступени – сантиметров двадцать, поставить ногу я должна на пространство в те же двадцать сантиметров – меньше длины ступни взрослого человека, и подниматься так в коридорчике шириной сантиметров пятьдесят. Немыслимо, неосуществимо, подумала я и, непристойно задрав все-таки юбку, насколько мне позволял живот, сделала первый шаг.

– Стой! – окликнула я Наталью. – Что в тех палатах? Куда я иду?

– Матушка, не чуди! – голос ее был недовольным. – Соберешься покойно, никто туда не войдет.

Женская половина – запретная, как в гареме?.. Пока я ставила вторую ногу, у меня было время взвесить все «за» и «против». Наталья не просто так меня туда ведет, а потому, что там я буду в безопасности? Подозревают меня в убийстве или нет, явилась за мной стража или нет, но никто в женские покои зайти не посмеет? Как это вяжется с ее же словами, что местные божества простят мне грех?

– И из приказа никто не войдет? – уточнила я, сделала выдох, другой, поставила ногу на третью ступеньку. Боже, если я свалюсь с этой лестницы, это будет конец – ничуть не фигурально. Свет от свечи приплясывал, освещал плохо, но я хотя бы видела, куда наступать.

Я перехватила проклятые юбки другой рукой. Зачем я спустилась вниз, зная, что мне предстоят такие мучения?

– Да кто войдет, матушка, ай, поди, кто мог, тот уже не ходит, да простят мне Пятеро речи хульные! – проворчала Наталья. Она терпеливо ждала, не поднималась выше, а я стремилась понять ее мотивы. Она спасает меня или напротив? – Ступай, матушка, ай, осторожнее ступай, но ступай же! Да что ты как первый раз!

Голоса совсем исчезли, толстенные стены поглотили их. Это был тайный ход, скрытый от глаз хотя бы условно, потому что дверь в стене можно было рассмотреть без особых усилий. Осилив пять ступеней, я сообразила, что крутизна лестницы и теснота коридорчика – не причуда архитектора, а сознательный замысел. Вероятно, такой же, как и в любом оборонительном сооружении: легко атаковать противника сверху, невозможно теснить снизу, а значит, там, куда я иду, настоящая крепость.

После восьмой ступени я потеряла им счет. Я любила старинные строения, я с радостью пробежала по стене Новгородского кремля с ее невероятными перепадами и умопомрачительной крутизной лестниц, но я не была тогда беременной на последних сроках. Сейчас, дойдя до площадочки, на которой еле смогла развернуться со своим животом, я негромко, но очень отчетливо рассмеялась своим увлечениям…

В прежней жизни?..

– Ай, что ты, матушка? – с любопытством спросила Наталья. – Что радости-то тебе? Как жить-то будешь без боярина-батюшки?

«Недолго, я полагаю, я буду жить, и болезненно», – мрачно подумала я, но сказала другое:

– До боярина как-то жила?