– Но раздеться помогите?.. – слабо возмутилась я. Приказывать, беспомощно лежа на спине с раскинутыми ногами, не имея возможности ни повернуться, ни встать – для этого требуется особый навык. В эту эпоху им владели, возможно, все, а мне предстояло научиться.

Наталья разгонала столпившихся в растерянности девиц, со знанием дела сунула руку мне под юбки, ощупала меня как могла, убрала руку, поправила мое платье и выпрямилась.

– Рано, матушка, – успокоила она меня.

– Как раз очень вовремя, – не согласилась я со смешком, оглядывая свою опочивальню.

В европейских замках я видела разные покои: и огромные каменные казематы, где спали вповалку все, от герцогов до конюхов, и грелись друг о друга; и потрясающее изобретение стылого средневековья – кровати-шкафы со шторками или дверями, где спали хозяева и самые их доверенные слуги. Видела я и роскошные ложа более поздних эпох – широкие кровати под балдахинами, но никак не могла ожидать, что сама буду возлежать на такой же. В царских покоях на просторах родины кровати этих времен были намного короче…

Но я утопала в самой что ни на есть мягчайшей перине, на моем ложе могло разместиться человек пять, единственное, что раздражало, красный цвет, но я уже смирилась с тем, что вкупе с золотом он признак богатства и знатности. И было бы хуже, очутись я сейчас на соломе в холодных сенях, или где там спали невестки, самые бесправные из самых бесправных.

Меня усадили – ребенок толкнулся, и довольно сильно, я вскрикнула уже от неожиданности, Наталья заторопила девушек и сильно обеспокоила этим меня. Сначала меня освободили от обуви – это действительно были какие-то расшитые обмотки, не туфли и не сапожки, потом от длинного и тяжелого верхнего платья – Наталья, передавая его девкам, назвала его «душегреей», затем сняли еще одно платье – не так богато расшитое и не настолько тяжелое, зато с варварски длинными рукавами, и я осталась в одной рубахе. Наталья тут же опрокинула меня на спину и начала уверенно ощупывать мой живот.

– Ай, матушка, – с восторгом выдохнула она. – Ай, не сегодня-завтра ждем! Фроська, а ну сюда! – приказала она негромко, и одна из девушек – нет, женщин, поняла я, ее волосы убраны полностью под платок и скромный головной убор, – подошла и, повинуясь Наталье, тоже пощупала мой живот. Такое нарушение границ меня взбесило, но любопытство пересилило. – Ну? Ножки чуешь?

– Чую, кормилица, – кивнула Фроська.

– Вверху ножки стоят, – пояснила мне Наталья с невероятно довольной улыбкой. – Милостивая хранит, матушка. Даст она, от бремени разрешишься легко да славно.

Я, вспомнив, подняла руку. Вот так, без одежды, я могла бы с мужем расправиться без труда.

– Что, матушка?

– Милостивую мне дай, – потребовала я. – Со мной будет.

К тому, что при любом распоряжении возникает суматоха, я притерпелась моментально. С чем это было связано, меня волновало мало, я сказала себе, что нервировать меня это не должно. Наталья передала мне фигурку медведицы, и я аккуратно сжала ее в кулаке.

– Ай, матушка, дай мы тебя переложим, – предложила Наталья, и мне опять пришлось вытерпеть несколько неприятных минут с причитаниями, суетой и ахами. Зато потом я утонула в мягкой перине, накрытая тяжелым одеялом, и хотя лежать я могла только на спине…

А могла бы на соломе, осекла я себя.

В опочивальне тоже были мутные окна. Что-то светилось там, за ними, может, магия, может, северное сияние. В углах, подальше от моей кровати, трепыхались свечи в высоком напольном подсвечнике… у него должно быть название. Девицы, тихо щебеча, разошлись по углам, и, повернув голову, я увидела, что они укладываются спать вдоль стен на каких-то полатях – или лавках.

– Наталья?

– Ай, матушка? – отозвалась она. – Я приберусь да прослежу, чтобы все добро было. Ты вон девкам кричи, ежели что.

– Можно их отсюда убрать? Выгнать? Вон, – сбивчиво объяснила я. Мысль, что мне придется делить свою комнату с кучей людей, прогоняла сон начисто. Спальня боярыни похожа на хостел – да черта с два! – Я не хочу, чтобы они тут спали.

Наталья застыла надо мной изваянием. Скорее всего, ничего более необычного она от своей хозяйки не слышала никогда, а я потребовала что-то на уровне хорошо если не неприличного. А где спал боярин? Тоже здесь? И зачинала я свое дитя в присутствии всех этих…

О боже.

– Боярыня-матушка, – протянула Наталья. Я была непреклонна.

– Всех вон, – и, поманив ее, прибавила: – Может, одна из них моего мужа порешила. Вон.

Или сама Наталья, ухмыльнулась я, отправила моего супруга к Пятерым. Кто угодно, я и себя саму не исключала. Самое скверное…

Мой довод сработал. Наталья без малейшего смущения сдергивала девушек с лавок и толкала их к двери, они даже не роптали. Последней вышла Фроська, я заметила у нее небольшой животик и подумала – она тоже беременна. А Наталья, как ее назвали и Фроська, и Аниська, – кормилица. Только чья? Вряд ли моих падчериц или их малышей, стало быть, есть еще какие-то дети?..

– Позже приду, – оповестила меня Наталья и тоже вышла. Я лежала, слушая звуки дома и улицы.

Низкий вой ветра в трубах и воздуховодах. Трещит печка – совсем тихо, но очень недалеко. И жарко. Я протянула руку, стянула с себя одеяло. Хотелось поправить подушку, но я не могла и лишь поерзала, устраиваясь удобнее.

Опочивальня была немаленькой. Повернув голову, я рассмотрела вдоль стены, помимо лавок, теперь пустых, несколько сундуков. На одном из них что-то лежало – наверное, мое платье. Свечи застыли, никто не тревожил воздух в комнате, но я вдруг ощутила, что я не одна.

Вместо фигурки богини мне нужно было просить нож?..

Шевеление донеслось с другой стороны, я резко повернула голову, и движение напомнило мне, что это неосмотрительно, но мне на боль в затылке было сейчас плевать – там, где слышалось чье-то присутствие, была печь, огромная изразцовая печь; уже почти прогоревшие, хрустели покрытые оранжевой россыпью огоньков поленья, и темная тень ступила на приставленную к стене лестницу.

Крикнуть я не успела.

– Полно, матушка, я это, Марья, – раздался скрипучий старческий голос, и я испытала невероятное облегчение, пусть преждевременное: любая старуха со мной, беременной, справится без труда. – Поди, Наталья-то ругаться будет, ежели я тебя оставлю, а сама на печи буду. Ох, старость не радость-то…

Старуха слезла, проковыляла до подсвечника, взяла одну из свечей, но близко ко мне не подошла, села на лавках. Свет падал на ее лицо – совсем как сморщенное яблочко.

– Лежи, лежи, матушка, я, чай, получше Натальи-то тебе подсобить смогу, – сказала Марья. – Сколько уж я приняла чад, одним Пятерым ведомо.

– А сама не знаешь? – улыбнулась я.

– Откель, матушка? Грамоте меня разве кто учил? – Марья вытянула вперед руку, растопырила пальцы. – Вона, больше, чем пальцев. А насколько, не скажу.

– Ты повитуха, – уверенно сказала я – и ошиблась. А потом подумала – знает ли Марья, что произошло с моим мужем?

– И повитуха, – кивнула она. – Стара я стала. А как молода была, и принимала, и кормила. Вона, теперь Наталья вместо меня. А у меня уж ни молока, ни мощи. Но ты, матушка, не бойся. Ножки поверху – значит, все хорошо будет. Готовься да Милостивой молись.

Едва ли не впервые я осознала, что скоро мне предстоит рожать. Несколько часов, а может, и дней невероятных мук с неизвестным исходом. Ни врачей, ни лекарств, одна лишь… воля Пятерых и умение повитухи.

Наталья, выходит, кормилица. Она здесь специально для того, чтобы выкормить моего ребенка. А где ее малыш?..

– Я готова, – спокойно сказала я. У меня разве есть выбор? – Страшно только.

Марья зашевелилась. Губы ее шевелились тоже, словно она собиралась сказать мне нечто скверное.

– Страшно, – повторила она наконец. – Я говорила боярину-батюшке Пелагею отослать, пока ты в тяжести, а он меня рази из старости, да что обеих боярышень кормила, плетьми высечь не повелел… Не то думаешь, матушка моя, ты на доброту Милостивой уповай. Родится младенчик крепенький да здоровый. Срок-то у тебя хороший, не то что у боярыни Настасьи был.

Она меня запутала и запугала всерьез.

– Ты про мать Пелагеи и Анны?

– А про нее. Вона, двоих-то в срок не доносила. А кто доносит? А хоть выжили обе! – проворчала Марья. – А бабка повивальная пришла, я уж не справлялась да с ног валилась. Да и отослали меня. Вот бабка та ножки Пелагее и поломала, у меня бы рука не поднялась. А боярыня-матушка разродилась да к вечеру и отошла, истекла кровью. Три дня мучилась зоренька наша…

Я положила руку на живот, чувствуя, как разом захолодели пальцы. Наорать на старуху за ужасы или поблагодарить, что хоть в чем-то она меня просветила?

Мать Пелагеи и Анны несколько дней не могла родить, возможно, близняшки застряли в родовых путях. И чтобы хоть как-то спасти – попытаться – и мать, и детей, повитуха сломала одной из девочек ножки. Вот почему Пелагея не ходит – боже мой.

Старые добрые времена. Если ты прожил день, ты счастливчик.

Я попыталась собрать во рту остатки слюны и, отчаявшись дождаться от Натальи воды, попросила:

– Пить мне принеси.

Быть может, прежней мне и в голову не пришло гонять по дому старую женщину, но сейчас все мысли мои были обо мне как о будущей матери. Я не знала, навредит ли ребенку то, что меня уже столько времени мучает жажда, но предпочитала не рисковать. Обезвоживание – штука опасная.

– Обожди, матушка, сейчас будет.

Старуха вышла, и почти сразу же снова открылась дверь. Наталья подошла ко мне с большой глиняной кружкой, и я скривилась: это Марья напомнила ей или Наталья сама вспомнила о моей просьбе?

– Пей, матушка. Дай помогу.

Пила я с жадностью, казалось, что и этой огромной кружки мне будет мало, но я даже допить не смогла. Вот еще одно преимущество того, что я в снежном краю, вода очень чистая, морозная, свежая, пить ее можно без опасений. Дикий мир или нет, но у людей есть представление об элементарной гигиене: ни дерьмо по стенам не стекает, ни бодягу из гнилой воды вперемешку с паршивым вином не приходится хлебать.

– Ты кормилица, – сказала я, отводя руку Натальи. – Будешь кормить моего ребенка.

– Ай, а как же, матушка? – изумилась она. – Боярин-батюшка меня повелел среди всех баб отыскать. Самую крепкую да молочную. Ты не сомневайся, молока у меня много.

В доказательство она продемонстрировала мне крупную грудь, приподняв ее свободной рукой. Даже свободный сарафан не помешал мне убедиться, что – да, Наталья выкормит пятерых, если… если у нее достаточно молока. Размер не главное… но я ее разочаровывать не стала.

– А где твой ребенок?

– Где ему быть? – Наталья пожала плечами, отнесла кружку на лавки и там же стала разоблачаться, но не полностью: сняла только обувь – обычные лапти, головной убор и сарафан, оставшись в одной рубахе. – Пока кормлю, а как ты разродишься, так и отошлют его в село…

Она говорила вроде бы равнодушно, даже весело, но я различила в голосе тревогу и тоску.

– Первый ребенок у тебя?

– Живой – первый.

Вот так. И отчего умерли ее другие дети – кто знает.

– А много было всего?

– Двое до него. Ай, матушка, – Наталья села, вытащила откуда-то гребень, начала расплетать косу. Волосы у нее были длинные – ниже талии, и густые. Странные нравы: девицы с непокрытой головой, замужние и вдовы – с покрытой. В чем смысл? – Так вон я и кормила, почитай, скольких? Дитя-то у меня нет, а молоко есть! А бабы, что бабы, они и рады, что их от работы не отрывают… Спи, завтра день долгий.

Интересно, что она имела в виду? Что за день? Я просунула руку под одеяло… ребенок спит.

– И что ты будешь делать, когда отошлют ребенка? – спросила я. Да, пользуясь своим господским правом без малейшего зазрения совести. – Скучать будешь?