Боярыня (страница 7)
– Бабье ли то дело? – проворчала Наталья куда-то себе в рукав, потому что в этот момент добралась уже то ли до заколок, то ли до шпилек, и пыталась выпутать их из волос. – Еще рожу. Афонька-то на такие дела скорый…
– Мальчик у тебя, девочка? – не унималась я.
– Мальчик.
– Как назвали?
– Ай, матушка, кто называет до трех лет? Поди, еще дожил бы! Доживет, так и думать буду.
А вот об этом я не подумала. Внезапная детская смерть вызывала вопросы у специалистов и в мои времена. Кажется, ответов так и не было…
– Незачем его отсылать, – проговорила я, разглядывая пляшущие огоньки свечей в углу. – Места много. Где один, там и другой младенец будет. Пусть вместе с моим растет. Ты чего?
Наталья выпустила из рук косу и посмотрела на меня так странно, что я испугалась. За мыслепреступление, возможно, и казнят, а за намерение? Я не знаю, что здесь считается поводом для визита к палачу.
– Да как же? – Наталья облизала губы, моргнула, опустила взгляд – я не предполагала, что она на такую покорность способна. Больше всего в этот момент – с распущенными волосами, в белой рубахе – она напомнила мне персонаж старинных легенд, от которого не знаешь, чего ожидать. – Чтобы боярский младенец с холопом рос? Ты, матушка, поди, чудишь.
– Нет, – вздохнула я. – Негоже отбирать дитя у матери. Молока много, значит, двоих выкормишь. И я кормить буду. Что смотришь? Мне куда молоко девать? А не будет молока у меня, сама с обоими справишься. Будет моему молочным братом.
Наталья ничего не ответила, и я посчитала тему закрытой. Ей решать, быть рядом с ребенком или нет. Она заплела косу, перекинула ее через плечо, убрала гребень и стала укладываться рядом со мной, и не то чтобы мне это нравилось, но в моем положении…
– Не обманешь, боярыня? – вдруг еле слышно спросила она.
– Нет. И назови его как-нибудь, – посоветовала я. Дурной обычай. Ребенок в три года уже начинает себя от матери отделять и все как шавка безродная…
А у меня забавно получается мешать типичную для этой эпохи речь с прогрессивными взглядами двадцать первого века. Причудливый коктейль – мировоззрение человека, который пытается смириться с потерей привычного образа жизни и заодно остаться в живых.
– Хранят тебя Пятеро, матушка, – прошептала Наталья, и больше я ни слова от нее не услышала, но мне показалось, что она беззвучно плачет, и дорого бы я отдала, чтобы узнать почему.
В духоте сон не шел, меня мучило тягучее обрывистое забытье. Я не привыкла спать на такой мягкой перине, да и на спине, черт возьми, с беременным животом я тоже никогда не спала, и потому я то проваливалась в темноту, то выныривала из нее. Печь окончательно прогорела, треска я больше не слышала, за окном поднялся ветер и выл уже от души, Марья всхрапывала на печке, под боком у меня замерла Наталья. Вернулся кто-то из девушек, выгнанных мной из опочивальни, но у меня не было сил растолкать Наталью и потребовать, чтобы все лишние вымелись прочь. И когда я разобрала слова, не поняла сразу, сон это или явь. Точно они не были из моей прошлой жизни.
– Мальчонку родит, так со двора его сразу же. Скажем, что мертвого родила. Или на девку сменим.
– А?..
Я вздрогнула и открыла глаза. Завывал ветер и уютно храпела Марья на печке. Я отдышалась, прогоняя кошмар, затем толкнула локтем Наталью.
– Что, матушка? – сонным голосом, но сразу откликнулась она. – Началось?
– Нет. – Я помолчала. Голос, который мне померещился, был не ее. – Спи.
Ни шагов, ни голосов больше. Может, это был морок, а может, и нет.
«Мальчонку родит, так со двора его сразу же. Скажем, что мертвого родила»…
Со смертью боярина Головина ничего не закончилось. В опасности был и его наследник, которому еще предстояло появиться на свет.
Глава 6
Моего мужа хоронили на следующий день.
С утра опочивальня наполнилась челядью, даже еще не рассвело. Меня разбудили, укутали в длинную простыню, подняли на руки и понесли прочь. После кошмара – или яви? – я забылась коротким нервным сном и сейчас соображала плохо, а говорить под руку девкам опасалась. Пока, полагала я, им нет смысла скидывать меня с лестницы, но как знать?
Но меня донесли до самой обычной бани. В меру горячей, пахнущей терпкими травами. Я обеспокоилась, что меня замутит или станет плохо от жара, но, видимо, все было продумано и отработано не на одном поколении. Вениками здесь не парили, да и температура была не такой высокой, в этом было основное отличие, а все прочее – камни, пар и полки – напомнило мне привычный релакс.
Процедура мытья была недолгой, после чего меня вывели, закутали в простыню, усадили, расчесали, дали завтрак – мягчайший хлеб, на который я налегать не стала, и чай, похожий на сбор ароматных трав; первый раз в жизни я попробовала пареную репу в меду и, кажется, совершенно не по-боярски приговорила порцию на нескольких человек: судя по лицам женщин, они рассчитывали после меня поживиться.
Когда я принялась за творог с кедровыми ядрышками, женщины засуетились. Наверное, у них поджимало время, я же была намерена запастись энергией на целый – как говорила Наталья, долгий – день, хотя понятия не имела, что меня ждет. Фроська внесла в предбанник одежду, и мне пришлось оторваться от еды во имя соблюдения приличий. Я все еще держала в голове, что я любила мужа.
Траурная одежда меня удивила. Она была дорогой, но при этом рваной – что рубаха, что верхнее платье, что душегрея. Даже волосник оказался с прорехой, но так, чтобы волосы все-таки не торчали, и кика на этот раз темная.
– Ай, матушка, расшиблась-то как, – сочувственно и вроде бы не притворно сказала Наталья, аккуратно, чтобы не растревожить мою шишку, убирая мне волосы в косу.
– До крови? – насторожилась я.
– Милостивая помиловала!
Кто-то бил меня так, чтобы я потеряла сознание, но чтобы ни в коем случае не убить? Так было задумано или дрогнула рука? Или боярыня Головина с кем-то сговорилась?..
На ноги мне попытались надеть сапоги – не рваные, но их все равно под одеждой было не видно, – но пришлось снова наматывать расписную ткань. Я смогла извернуться и взглянуть на свои ноги: нормально ли, что я так отекаю, и что делать, скорее всего, ничего, ждать родов и надеяться, что эти проблемы решатся сами собой…
Готова к церемонии я оказалась часа через два после того, как меня занесли в баню – судя по тому, что за окном рассвело, а я окончательно отошла от пара. Женщины, одевавшие меня, тоже то и дело выходили и возвращались в такой же подранной одежде, не настолько богатой, разумеется, но Наталья явно собиралась меня сопровождать – ее душегрея была бывшей боярской, изрядно поношенной, а не художественно изорванной, как моя. Мы вышли – крутых ступеней больше не было, но меня поддерживали – в пасмурный, полный сугробов в половину моего роста день, и деревья, укрытые снегом так, как я никогда не видела, склоняли ветки.
Боярские палаты были каменными и белыми. Здесь снаружи все было белое – то, что не было серым и черным. Два цвета, летом, наверное, буйство красок, а сейчас все как в черно-белом кино и редкие красные – ненавижу уже этот цвет – вкрапления. К палатам несуразно лепились постройки – деревянные и кирпичные, ставили их вразнобой и в разное время, я различила и похрюкивание свиней, и мычание коровы, и даже истерическое кудахтанье кур. Вероятно, у кур был повод паниковать, поскольку кое-кто из них должен был сложить свои головы под топором повара и украсить собой поминальный стол.