Дунища повернула его лицо к себе, впилась твердыми пальцами в щеки и надавила. Философ вскрикнул, а Дунища кратко приказала:

– Базло открой.

– Что?.. – не понял Лев Вениаминович, но этого было достаточно. Дунища втиснула пальцы в его приоткрывшийся рот и, словно крючьями, разжала ими челюсти. Рот распахнулся широко, как на приеме у зубного. Агафья Трифоновна аккуратно отправила туда кусок залежавшегося купеческого пирога, посыпанного черной земляной солью. У Льва Вениаминовича на глазах выступили слезы.

– Есть надо, а то испортится, – мягко сказала Агафья Трифоновна. – Для тебя земля рожала, для тебя пахали-сеяли. Стыдно не есть.

И соль земли вновь сотворила чудо: дальше Лев Вениаминович ел уже сам. Подернутый плесенью пирог, черствые пряники, заветренные перепечи и копытки – он пожирал все, хныча от восторга и боли в судорожно работающих челюстях. Желудок, казалось, занимал все его нутро, еще кусочек – и он лопнет… Лев Вениаминович икал, стонал и плакал. Агафья Трифоновна улыбалась.

А потом на него, распираемого едой и чувством вины, навалился сонный паралич. Отрыжка бурчала в пищеводе, но Лев Вениаминович был не в силах разлепить почерневшие от соли земли губы и выпустить ее. Стены комнаты растворились в холодной дымке, требовательно закаркали вороны, и он вновь увидел поле. Только теперь поле не выглядело заброшенным – множество мужиков и баб с привязанными у бока младенцами трудились на нем, колотя по комковатой земле какими-то инструментами, точных названий которых Лев Вениаминович, к стыду своему, не знал. Он помнил столько ненужных слов – «эмпириокритицизм», «обертон», «палеография», – но гадал, что именно в руках у этих людей: вилы, мотыги, цепы?.. Наверное, все-таки мотыги.

И вдруг работа замерла, все головы полевых тружеников повернулись в одну сторону, до Льва Вениаминовича долетел неразборчивый, взволнованный шепот. Он с превеликим трудом приподнял голову чуть повыше – и увидел, что к ним через поле идет неправдоподобно высокий и худой человек в черном. Его одежда напоминала рясу, только покороче. У него были длинные темные волосы, такие прямые, что казались прилипшими к черепу, острая борода и узкий, как ноготок на мизинце, бледный лик. Человек приближался быстро, точно грозовая туча, казалось, что он летит над полем. Труженики истово кланялись ему в пояс.

Неожиданно и резко, будто наткнувшись на невидимое препятствие, человек в черном остановился рядом с низкорослым мужичком, тот отбросил мотыгу и замер, запрокинув к нему сияющее преданным восторгом курносое лицо. Человек в черном навис над ним, тремя клевками поцеловал в заросшие щеки, а потом распахнул рот, оказавшийся совершенно каким-то резиновым, неправдоподобной ширины. Лев Вениаминович охнул от ужаса и отвращения – он никогда прежде не видел, чтобы рот был шире самого лица… Этой огромной, словно выдвижной пастью черный наделся мужичку на голову и стал, змеино подергиваясь всем телом, наползать на него, как удав на добычу. Мужичок быстро исчез в черной пасти по самые плечи, он был еще жив – опущенные по швам руки слабо шевелились, – но не оказывал никакого сопротивления. Другие люди поспешили к нему, шлепая по земле грязными босыми пятками, и сгрудились вокруг черного и его жертвы. Сначала Лев Вениаминович решил, что они бегут на помощь, но люди, встав в кольцо, принялись хлопать в ладоши и приплясывать. В воздухе задрожала неузнаваемая стонущая народная песня, кольцо дрогнуло и закружилось против часовой стрелки. «Это же хоровод», – догадался Лев Вениаминович и почувствовал тошноту.

Наконец черный наделся на мужичка до самой земли, голые ноги исчезли в его необъятной пасти. Черный сомкнул челюсти, ужав их невероятным образом до прежних размеров, и выпрямился – теперь он казался еще выше и тоньше и еще меньше походил на настоящего человека. Хоровод остановился, наступила тишина. Худая женщина сняла с бока орущего младенца и с поклоном передала черному. Тот пощекотал младенца под шейкой, поцеловал в пуп и проглотил целиком.

Безуспешно пытаясь проснуться, Лев Вениаминович отчаянно засипел, но его заглушила громоподобная отрыжка, вырвавшаяся из горла черного людоеда. Тот запрокинул голову, и из его растянутой пасти хлынул фонтан костей – потемневших, как будто обожженных. Люди с ликующими воплями схватили мотыги и разбежались в разные стороны. Кости, крутясь, взлетали высоко к небу и дождем сыпались на поле, где люди трудились в поте лица, измельчая их и вбивая в землю, тщательно перемешивая с ней. И прямо на глазах земля утучнялась, жирнела, из-под мотыг, как в ускоренной съемке, полезли первые зеленые иглы ростков.

– Родит земля, – с радостным облегчением приговаривали люди. – Наелась кормилица…

Черный поднял голову и вдруг посмотрел прямо на Льва Вениаминовича, в упор, не мигая. Парализованный философ отчетливо разглядел его дикие водянистые глаза – не человеческие и даже не звериные, а как у птицы, круглые и без единой понятной мысли. И еще он увидел, что одежда черного – это не ряса, а что-то людскими руками не тканое, то ли волосы, то ли перья. Черный взмахнул руками над головой, точно крыльями, вытянул вперед узкое лицо с длинным носом-клювом… И поскакал по пашне к Льву Вениаминовичу, быстро перебирая длинными голенастыми ногами.

Лев Вениаминович заорал, и стены родной комнаты вновь выросли вокруг, закрывая его от страшного поля, которое удобряли костями. Но философ по-прежнему не мог шевельнуться, он словно был нафарширован всем съеденным от макушки до пяток. Он чувствовал себя молочным поросенком на блюде, по фантастическому кухонному недоразумению поданным к столу живым.

По комнате сновали две деловитые тени. Одна, повыше, снимала с полок книги и уносила их целыми стопками. Лев Вениаминович прожил с этими книгами всю жизнь, знал, у какой отходит корешок, а у какой надорван титульный лист. Где-то сам исправлял карандашом досадные опечатки, где-то спорил с автором, усеивая поля мельчайшими буковками своих соображений с гневными «!», «???» и «sic!». Самые любимые хранили на страницах сияюще-желтые пятна от апельсинов, которыми он лакомился за чтением. И вот теперь Дунища – а это, судя по крепкому телесному запаху, несомненно была она – безо всякого разрешения уносила их и с грохотом сваливала прямо на пол где-то за стеной.

Вторая фигура расстилала по полу что-то тонкое и шуршащее. Приминала ногами, ныряла под кровать, чтобы постелить и там. Краем глаза Лев Вениаминович заметил сухую цепкую ручку, цепляющую шуршащий краешек за плинтус, и опознал во второй тени Агафью Трифоновну.

Дунища зашла за очередной порцией книг, оглядела комнату:

– Веревкой сповьем? Лязнет еще. Баба в том годе Матвею ум туфлёй отшибла.

– Так снимать туфли-то надо. Он тихенький, – ласково улыбнулась Агафья Трифоновна, склонившись над поспешно закрывшим глаза философом. – Гля, горло налитое, чиркнешь – и не заметит.

– Струмент нести?

– Пойдем, покажу, чем сподручней…

Обе вышли, и Лев Вениаминович заметался внутри собственного грузного тела. С трудом поднял одну руку, коснулся невольно своего налитого горла, а потом начал изо всех сил отталкиваться локтем от стены, помогая себе затекшими ногами. Диван был узкий, не рассчитанный на огромную тушу, в которую успел превратиться одинокий философ. Напряженно прислушиваясь сквозь шум крови в ушах и бурление внутренних газов к тому, что происходило в квартире – Агафья Трифоновна и Дунища шумели и звенели на кухне, подыскивая «струмент», – Лев Вениаминович наконец сполз с дивана на шуршащую ткань, которая оказалась полиэтиленовой пленкой. Агафья Трифоновна недавно купила такой много – говорила, устроит на будущий год парник под огурцы.

Лев Вениаминович оглядел полутемную комнату, казавшуюся с пола огромной и неуютной, и заметил на письменном столе сувенирного орла из города Минеральные Воды. Большую деревянную птицу с раскинутыми крыльями привезли с юга еще его родители. В те времена каждый, видевший увитые тяжелой южной зеленью горы и пивший соленую минералку в специальных павильонах, считал своим долгом приобрести перед отъездом подобного орла. Годами орел собирал пыль, падал и оббивал свои гордые крылья, но Лев Вениаминович не мог его выбросить – ведь это было единственное материальное доказательство того, что на свете существуют горы и целебная невкусная вода, а мама с папой жили на свете и даже были молодыми…

Он подполз к краю стола, качнул орла пальцами – и верная птица спикировала на пол. Лев Вениаминович зажал в зубах пыльное твердое крыло, обеими руками ухватился за край подоконника и стал медленно подниматься.

Ему удалось встать на колени. Цепляясь за нижнюю оконную ручку, он размахнулся и несколько раз ударил деревянным орлом по стеклу. Зазвенело, руки обожгло осколками, прохладный вечерний воздух ворвался в комнату, зашумели, став вдруг близкими и родными, немногочисленные в этот час автомобили на Садовом кольце. Кто-то шел по двору, беспечно постукивая каблуками, остановился, послышалось отчетливое женское «ой».

– Помогите! Убивают! Пожар! – завопил Лев Вениаминович…

И обнаружил, что издает сквозь слипшиеся губы лишь тихое нечленораздельное сипение. С трудом, морщась от рези в глазах, Лев Вениаминович приподнял веки. Он лежал на диване, целое и закрытое окно было недостижимо далеко, и за ним уже серел рассвет, а над диваном стояла Дунища с тесаком в расплющенной многолетним трудом руке. Лицо ее, похожее на картофелину, было торжественно и спокойно.

– Это ничего, ничего, – услышал одинокий философ уютный шепот Агафьи Трифоновны и зажмурился, потому что на его веки посыпалась черная соль земли.

На седьмом этаже вдруг проснулась гадалка Авигея, отодвинула атласную подушку, потерла виски костлявыми пальцами, на которых даже сейчас поблескивали тяжелые кольца. В квартире было тихо, легко дышали во сне дочери, внучки и сестры, но в голове старшей гадалки, угасая, все еще перекатывался чей-то истошный крик.

Авигея запахнула халат – темно-синий, китайский, дар давнишнего ухажера-моряка, от которого только и осталось в памяти, что запах табака с солью, – на цыпочках, чтобы никого не разбудить, подошла к столу и раскинула карты. Вышли король на виселице и черт в ступе. Раскинула снова – вышла черная птица, выклевывающая глаза королю, а если заветную карту добавить – то ведьмина смерть. Потом опять черная птица и заколотое дитя. А потом три раза подряд ведьмина смерть. Хотела перемешать карты получше – ссыпались со стола. Не желали идти в руки, прятались, да еще и пугали. Авигее за всю жизнь ведьмина смерть три раза подряд всего однажды выпадала, и она сразу в чем была из города уехала, а на следующий день тогдашнего ее поклонника арестовали, пикнуть не успел. Сейчас бы она свое место ни за что не покинула, а тогда молодая была, своевольная и очень уж жить любила. Так и сидела тихонечко у сестер двоюродных на выселках, пока не пришло письмо от ныне покойной матушки Пантелеи: «Не твоя судьба была, возвращайся…»

Авигея достала забившегося под угол ковра короля – толстого, с грустными глазами. Вылитый сосед Лев Вениаминович был тот король, гадалка даже удивилась: и как она раньше сходства не замечала? Секунду поразмыслив, Авигея сняла с безымянного пальца кольцо со змеей и положила его на карту.

Кольцо потемнело моментально, будто подернулось черной изморозью.

Всю оставшуюся ночь Авигея беспокойно ворочалась, а утром явилась проведать Льва Вениаминовича. Открыла ей Дунища, а из глубины квартиры вместе с привычной волной сдобного тепла донесся голос Агафьи Трифоновны, как будто она давно дорогую гостью ждала:

– Заходите, заходите!

Дунища молча проводила Авигею на кухню. Гадалка уселась за стол, с благодарностью приняла чашку чая, покачала головой, заметив, что Агафья Трифоновна снимает полотенце с пышного пирога, но все равно получила на блюдечке щедрый кусок.

– А хозяин где?