«Предпочитаю думать об этом как о самозащите», – ответил я.

«Ну, в твоем-то случае – да. А вот я отличилась…»

Не поспоришь. Я действительно защищался, а она… Тогда я списал это на нервный срыв, или психоз, или как там это по науке называется. Состояние аффекта, в общем. Подумал: Грасс была настолько шокирована увиденным, что, так сказать, предприняла превентивные меры по обезвреживанию противника.

С другой стороны, убийством Афанасьева Грасс оказала мне большую услугу – ведь незадолго до своей безвременной кончины наш предатель-менталист дал мне понять, что нашел мой тайник. Пока что никто, даже застукавший меня Ронцов, не задавал об этом вопросов. Но если бы Гриша начал болтать…

И меньше всего мне сейчас было нужно, чтобы связь с Корфом всплыла на поверхность.

«Ты как вообще? – спросил я, привалившись к стене. – Как себя чувствуешь после того, как все вспомнила?»

«Психиатром заделался? – огрызнулась Грасс. – Может, еще картинки с кляксами показывать станешь?»

«Нет. Но ситуация, прямо скажем, выходит из ряда вон».

Но у Ани явно не было настроения плакаться мне в жилетку.

«Лучше объясни мне другое, – сказала она. – Ты что сделал с Меншиковым и его прихвостнями такого, что они буквально сгорели? Как тебе это удалось?»

А разговор складывался интересно и совершенно не так, как я его представлял. Я-то ожидал, что придется утешать и успокаивать Грасс, а она отнеслась к случившемуся в высшей степени хладнокровно. Даже странно. Ни слез, ни истерик, ни криков. Только вопросы.

Словно не человека убила, а картошку почистила. И куда больше Грасс интересовало не собственное преступление, оставившее кровь на ее руках, а то, что устроил я.

Да уж, эта девица точно отличалась от всех, что я встречал раньше. Хотя, быть может, она просто была в шоке.

«Так что ты там устроил, Соколов? – не сдавалась Грасс. – Я должна знать».

«Зачем?»

«Вдруг мне тоже угрожает опасность? Вдруг ты и меня решишь превратить в кебаб?»

«Когда ты просила снять с тебя браслет, тебя это не интересовало, – усмехнулся я. – А сейчас вон как заговорила».

«Тогда я не знала, что ты устроил массовое убийство княжичей. Кстати, за этот поступок я тебя не осуждаю. Будь у меня возможность избавиться от этих кретинов, я бы поступила так же. Другое дело – я не могу понять, как ты умудрился убить их всех разом. И вспышка такая странная… Что это было за заклинание? И как тебе хватило силы? У тебя ведь четвертый ранг, а у того же Гагарина был второй…»

Вот зараза. Слишком уж хорошо у нее варила голова после возвращения воспоминаний. И вопросики она задавала правильные. Сосватать бы эту девицу в службу Корфа – эти двое точно споются.

«Многовато вопросов, милая, – я попытался съехать с темы. – Но если это тебя утешит, вас я трогать не собирался и не собираюсь».

«Ага. Если б Ронцов не воскрес… Кстати, это тоже очень интересно. Есть комментарии по поводу парня, который решил поиграть в святого Лазаря?»

Я начинал терять терпение.

«Твою шляпу, Грасс! Я на допросе? Или ты все это вынюхиваешь для кого-то?»

«С чего ты взял?» – мгновенно отреагировала девушка.

«С того, что ты сама ведешь себя странно, и доверять тебе у меня оснований нет. Сперва ты просто заколола Афанасьева, хотя в этом уже не было необходимости. Потом единственная из всех, кто там был, позаботилась записать воспоминания на артефакт. А сейчас устроила мне натуральный допрос. Ты уж извини, но сдается мне, что действуешь ты по чьей-то указке».

Грасс лишь рассмеялась у меня в голове.

«Экий ты параноик, Соколов. Ну хорошо, объясню. Во-первых, на моих глазах уже убивали, и я знала, что однажды это придется сделать и мне. Во-вторых, Афанасьев оказался предателем, а у меня с ними разговор короткий, и уж тем более слез по нему лить я не собираюсь. Что до артефакта, я все объяснила тебе раньше – не забывай, из какой семьи я происхожу. Конечно, у меня будут тузы в рукавах!»

«Все это не объясняет твоего слишком уж живого интереса», – проворчал я.

«Мы с тобой в одной лодке, Соколов, хочешь ты этого или нет. Мы оба в этом дерьме по самые уши. И мне интересно, как же так вышло, что мы отделались всего-то карцером? Что Аудиториум аккуратно поджарил мозги кому надо, придумал новую легенду и оставил нас учиться. Наказание, знаешь ли, не совпадает с тяжестью преступления».

Я тяжко вздохнул. Нет, она от меня не отстанет. Вцепилась бульдожьей хваткой. Да и мне нужно дать ей какую-нибудь версию, чтобы она успокоилась – не стала болтать, но и дальше с вопросами не лезла.

«За нами отныне очень пристально наблюдают, – наконец, ответил я. – Нужно объяснять, что это означает?»

«Избавь от подробностей, я поняла».

«Просто прикидывайся дурой, веди себя так, словно ничего не вспомнила – и пронесет. А со временем это забудется», – успокаивал ее я.

«Не забудется, – печально усмехнулась Грасс. – Это Аудиториум, Соколов. То, что они заменили мне воспоминания, не отменяет того, что я сделала. А это означает, что однажды, когда Аудиториуму понадобится моя помощь, мои связи или еще что-нибудь мое, они напомнят о моем поступке. Не сомневайся, с них станется».

«Значит, сделай все так, чтобы они как можно реже о тебе вспоминали», – ответил я.

«Боюсь, отныне это не от меня зависит», – грустно ответила Грасс.

Я закрыл глаза, но сон как рукой сняло. Взглянул на часы и внезапно понял, что мы проговорили добрых два часа. Все же требовалось немного поспать. Вроде бы все важное решили, и Аня, судя по ответам, собиралась проявить благоразумие. А большего я отсюда сделать не мог.

«Соколов, еще не спишь?» – прервала мои размышления байкерша.

«Пытаюсь заснуть. Чего тебе?»

«Даже не спросишь, почему я все же убила его, хотя могла пощадить? Неужели не интересно?»

«Это не мое дело, – ответил я и отвернулся лицом к стене. – Спокойной ночи, Грасс».

* * *

Я проснулся от какого-то неприятного запаха и холода. Морозный воздух кусал меня за щеки, а ноздри раздражала вонь табачного дыма.

Открыв глаза, я тут же посмотрел на часы: пять утра. Час до подъема. А холод и сигаретный дым тянулись из дыры в стене. Ну конечно, кто ж еще…

«Грасс, ты с ума сошла?» – рявкнул я так, что Анька от неожиданности едва не свалилась с подоконника. Что-то грохнуло, зашуршало, и я услышал скрип окна.

«Твою мать! И тебе доброе утро. Чего орешь прямо в мозг?»

«Здесь нельзя курить!»

«П-ф-ф-ф, убегать тоже было нельзя. Я немножко. Всего одну».

«Завязывай, мне холодно», – проворчал я и натянул одеяло по самый подбородок.

Грасс, видимо, вняла моей просьбе и, кажется, даже воспользовалась заклинанием, чтобы лучше проветрить камеру. Запустила слабенький «Вихрь», который мы разучивали на Прикладной Благодати, и пустила ураганчик по комнате.

Я хотел было снова отрубиться, но на этот раз не позволили уже наши надзиратели. Кто-то шаркал по коридору, гремел ключами и возился с дверью нашего отсека.

Что-то они рановато.

– Соколов, подъем! – громкий стук кулака Гром-бабы звучал так, словно она била половником по здоровенной металлической кастрюле. – Просыпайся! К тебе гости.

Я раздраженно стащил одеяло и свесил ноги.

– Не рановато ли для приема посетителей, Светлана Александровна? – проворчал я, но принял вертикальное положение, как того требовал устав.

Дама не ответила. Лишь что-то пробурчала себе под нос и отперла дверь моей камеры.

– Входите, – она кивнула невысокому человеку, силуэт которого темнел в дверном проеме.

– Благодарю.

– Погодите, свет включу, – спохватилась надзирательница.

– Не стоит утруждаться, – гость зажег «Жар-птицу» и запустил ее под потолок – камера тут же озарилась мягким оранжевым светом.

А я узнал своего визитера.

– Доброе утро, Станислав Янович, – зевнув, поприветствовал я войтоша ректора.

Не спрашивая разрешения, Любомирский прошел к столу, выдвинул стул и уселся напротив меня. Принюхавшись, он улыбнулся.

– Не знал, что вы курите, ваше сиятельство. Советую прекратить. Это пагубная привычка.

– Не я. У меня здесь есть сосед.

– О, наслышан, наслышан…

– Чем обязан визиту в столь раннюю пору? – вскинул брови я и поежился от холода.

Любомирский бросил многозначительный взгляд на надзирательницу, и та, поджав губы, захлопнула дверь, оставив нас наедине. Но я был уверен, что дамочка подслушивала.

– Михаил Николаевич, полагаю, произошло ужаснейшее недоразумение, – с театральными интонациями начал войтош. – Вас не должны были отправлять под стражу. Его высокопревосходительство узнал о вашей участи вчера глубоким вечером и был разъярен. Однако мы решили, что будить вас среди ночи и переводить в Домашний корпус будет не лучшей идеей.

Ах, вот оно как. Значит, до Долгорукова дошла информация, и он тут же отправил своего цепного пса по мою душу. Как тебе такое, Мустафин? Один – один, сволочь.

Я не удержался от гнусной ухмылки.

– Значит, вы пришли вызволить меня из заточения?

Любомирский кивнул.

– Разумеется. Негоже человеку ваших талантов и заслуг гнить в карцере как какому-то преступнику-рецидивисту. Я забираю вас немедленно, – он протянул руку. – Ваше запястье, пожалуйста. Нужно снять ограничительный браслет.

– Но приказ был подготовлен согласно Уставу, – возразил я.

– Боюсь, некоторые сотрудники слишком вольно трактуют некоторые доктрины нашего закона, – кисло улыбнулся войтош. – Однако и этот момент мы уладим. Что до вашего наказания за кражу господина Пантелеева, то, учитывая давнюю традицию, было решено заменить пребывание в карцере на общественные работы в свободное от учебы время. Итак, ваше сиятельство, руку…

Я виновато улыбнулся и вложил в протянутую ладонь Любомирского расстегнутую змейку браслета. Войтош удивленно вскинул брови.

– Вот как…

– Местные артефакты настроены на Благодать, – объяснил я. – Боюсь, произошел конфликт с моей родовой силой.

Губы ассистента ректора растянулись в слабой улыбке.

– Ну конечно. А вы, стало быть, решили умолчать об этом обстоятельстве.

– Но и попыток бежать не предпринимал, – ответил я тем же чуть насмешливым тоном.

Любомирский спрятал артефакт в карман и кивнул на висевший на вешалке китель.

– Переодевайтесь в форму, Михаил Николаевич. Вы возвращаетесь в Домашний корпус.

Я поднялся и прошлепал до вешалки, но вдруг обернулся.

– Выпускают только меня?

– У вашего сиятельства есть иные варианты?

– Я не единственный отбываю здесь наказание за кражу Головы, – я кивнул в сторону соседней камеры. – Полагаю, будет несправедливо освободить зачинщика и оставить в заточении одного из помощников. Здесь, знаете ли, холодно по ночам. Можно и воспаление какое подхватить. Да и как-то это не по-мужски – оставлять даму в затруднительном положении…

«Соколов, не дави! – возникла в моей голове Грасс. Ну конечно, она подслушивала. Спасибо дырке, для этого даже не нужно было стараться. – Тебе и так повезло выбраться отсюда. Не торгуйся! Я справлюсь».

Ну уж, нет. Мне нужно внимательно за ней следить. Поэтому если выйду я, то выйдет и Грасс.

Любомирский изучающе глядел на мое лицо, словно силился прочитать мой замысел. Не знаю, был ли он менталистом и мог ли залезть мне в голову, но характерного жжения от воздействия я не почувствовал.

– Что ж, ваше сиятельство… вы вьете из меня веревки. Вернее, из моего господина, – вздохнул он. – Но на что не пойдешь ради сохранения всеобщего спокойствия… Согласен. Вашу… однокурсницу тоже выпустят сегодня. Прошу, собирайтесь, а я тем временем распоряжусь, чтобы разбудили госпожу Грасс.

– Благодарю, Станислав Янович, – искренне обрадовался я. – Я это ценю.

– А мы ценим вас, Михаил Николаевич, – ответил Любомирский и вышел за дверь.

Через несколько секунд я услышал стук в дверь камеры Ани.