Свечарник пожал руку Шелестову, Платову и вышел из кабинета. Платов предложил сесть и вернулся за свой рабочий стол. Сцепив пальцы рук, комиссар госбезопасности на несколько секунд как будто ушел в себя. Но потом заговорил спокойным размеренным тоном, будто речь шла о подготовке поездки на дачу. И от этого тона на душе у Шелестова стало сразу намного спокойнее. Платов есть Платов, и он все продумал, взвесил, он выбрал наиболее эффективный вариант выполнения задания, а значит, наименее опасный для группы. Свести к минимуму риск можно в любом деле, сделать операцию абсолютно безопасной невозможно. Это хорошо знали все.

– Сейчас я вам изложу весь замысел этой операции, Максим Андреевич. На немецком заводе идет подготовка к эвакуации. Точная дата выхода колонны, в составе которой будут и машины с документацией, известна. Вам для усиления дается отделение десантников.

– Выброска на парашютах? – удивился Шелестов. – У меня Коган ни разу в жизни не прыгал с парашютом.

– Я знаю, – кивнул Платов. – Нет, вас забросят с помощью планеров. Парашюты использовать в данной ситуации нельзя. Вас может разбросать в воздухе на большой площади, и вы рискуете не успеть собраться в нужное время в нужном месте. Да и столько куполов в небе даже ночью может заметить враг. В условленной точке после посадки вы собираетесь вместе с десантниками. Они ваша ударная сила. Командир группы десантников майор Туманов ознакомлен с картой местности, он определит тактику боя. У него есть опыт проведения подобных операций в тылу врага. Вы просто помогаете и охраняете груз после захвата. Десантники прикрывают ваш отход.

– Но случиться может всякое, – Шелестов продолжил мысль комиссара госбезопасности. – И тогда атаковать колонну предстоит нам. Лучше всего переодеться в немецкую форму.

– Форма уже готовится. В группе Туманова есть люди, которые, как и он, владеют немецким языком. Общее командование за вами, Максим Андреевич, вы руководите операцией. Вылет завтра ночью. Изучите карту места проведения операции, подготовьте группу. Завтра до вечера вам нужно попасть в штаб 2-го Белорусского фронта. Там вас будут ждать десантники, два планера с пилотами и самолет-буксировщик.

Самолет не стал садиться на аэродроме в районе расположения штаба 2-го Белорусского фронта. По радио пришло распоряжение приземлиться на аэродроме польского городка Голенюв, где группу ждет представитель командования 2-й ударной армии. И действительно, стоило ЛИ-2 остановиться, как к спущенному трапу подбежал, придерживая фуражку, полковник в полевой форме.

– Вы подполковник Шелестов? – торопливо осведомился он. – Следуйте за мной.

В отдельной комнате штаба авиадивизии навстречу оперативникам поднялся со стула мужчина лет тридцати пяти, одетый в форму немецких десантников. Взгляд чуть с прищуром скользнул по оперативникам и остановился на Шелестове.

– Майор Туманов, – представился он, протягивая руку для пожатия. – Командир воздушно-десантной группы.

Оперативники принялись переодеваться в немецкую форму, а Туманов и Шелестов, стоя у стола над расстеленной картой, обсуждали предстоящую операцию. Оперативнику нравился этот немногословный подтянутый офицер. Сразу чувствовалось, что все, что он говорил или предлагал, – продумано, испытано не раз, подтверждено богатым боевым опытом.

– Давно вы в десантниках? – спросил Шелестов майора.

– Можно сказать, что с первых дней, как созданы в 41-м воздушно-десантные войска. И с неба прыгать приходилось, и с кораблей десантироваться. А под Москвой и как обычная пехота стояли насмерть. Так что всем видам боя нас жизнь и эта война обучили.

– А до войны вы кем были?

– Не поверите, – усмехнулся майор, – учителем. Но оказалось, хорошо, что учителем немецкого языка.

Апрельская ночь висела над аэродромом тяжелым, промозглым покрывалом. Небо, затянутое низкими облаками, не пропускало ни лунного света, ни звезд – была только густая, почти осязаемая тьма, перемешанная с сыростью балтийского ветра. Ветер этот был коварен: он пробирался под одежду, заставлял ежиться даже бывалых десантников и, казалось, шептал что-то невнятное в растяжках ангаров, будто предупреждая о чем-то.

Аэродром жил тревожной жизнью. В свете редких, затемненных фонарей копошились люди – авиационные техники в темных комбинезонах, десантники с автоматами на груди, водители тягачей, последний раз проверявшие тросы и узлы креплений. Их фигуры казались призрачными, расплывчатыми в этом влажном мраке. Изредка вспыхивала спичка, на мгновение освещая напряженное лицо, затем раздавался глухой вздох и снова наступала тьма.

– Боря, а ведь война кончается, – неожиданно сказал Буторин, сидевший рядом с Коганом под навесом.

– Я вот тоже сейчас об этом сидел и думал, – ответил Коган, бросив окурок и затоптав его каблуком сапога. – Никак не могу избавиться от ощущений, что уже ничего нет, что это мирная возня на обычном аэродроме. Что наступит утро и ветерок будет трепать красные знамена и из динамиков польется обычная праздничная музыка, марш советских спортсменов или какая-то песня в исполнении Шульженко. А по сути, через час мы поднимемся в небо и опустимся уже там, в Германии, среди озлобленных недобитых врагов. И снова нам придется стрелять в них, а они будут стрелять в нас. По-настоящему, а не как в детской игре с палками.

Буторин промолчал и посмотрел на планеры А-7. Они стояли на краю взлетной полосы, похожие на огромных притаившихся летучих мышей. Их крылья блестели от осевшей влаги, фюзеляжи казались неестественно хрупкими на фоне массивных буксировщиков. Но именно этим деревянным птицам предстояло бесшумно доставить группу во вражеский тыл.

Командир десантников, подтянутый, моложавый и с седыми висками майор, сверял часы и что-то обсуждал с Шелестовым над картой, разложенной на капоте «Виллиса». Карта была исчерчена красными стрелами и пометками – маршрут автоколонны, места возможных засад, точки высадки.

– Документы повезут на рассвете, – тихо сказал Шелестов, даже не поднимая головы. – Если не перехватим – уплывут в Швецию или сгорят в каком-нибудь бункере.

Разведчик молча кивнул. Он знал, что значит эта операция. Не просто захват бумаг – охота за тайнами, которые могли сказать, сколько еще продлится эта война.

Где-то вдали заурчали моторы – буксировщики ИЛ-4 готовились к взлету. Ветер донес запах бензина и нагретого металла. Пора. Один за другим бойцы подходили к планерам, цепляясь за поручни, проверяя в последний раз оружие. Лица у всех были спокойные – привыкли. Только в глазах читалось то, что не выскажешь вслух: мысль о том, что обратно, возможно, вернутся не все.

– По местам!

Двигатель бомбардировщика, работавший до этого на малых оборотах, взревел. Гул нарастал, нарушая тишину ночи. Планеры дрогнули, тросы натянулись. Тьма, ветер, рокот мотора – и где-то там, за линией фронта, дорога, по которой вскоре должны пройти немцы. Дорога, ставшая целью. Аэродром в Голенюве остался позади, растворившись в апрельской мгле.

Оперативники сидели лицом друг к другу, и каждый прислушивался к тому, что происходит за тонкими стенками фюзеляжа планера. Свистел ветер, обдувая крылья, сам планер покачивался, то чуть проваливаясь в воздушные ямы, то снова приподнимаясь на встречном потоке. Не прошло и пятнадцати минут, как на плексигласе боковых окон появились струйки воды. Сцепка попала в полосу дождя. Метеослужба давала неутешительный прогноз с самого начала, и вот сбылись худшие опасения.

Оперативники посматривали в окна, но, к счастью, грозовых разрядов видно не было. Сам по себе дождь – не самое страшное, чего стоило опасаться. Хуже всего было то, что штурман самолета-буксировщика мог потерять ориентацию, сойти с маршрута, и тогда выброска произойдет не там, где планировалась. Останется делать выбор – рисковать и планерам совершать посадку или разворачиваться и возвращаться на свой аэродром. А если планеры сядут на большом отдалении не только от нужной точки, но и друг от друга, если оперативники и группа поддержки из десантников потеряют друг друга после посадки, тогда шансы выполнить поставленную задачу снова уменьшаются. В мае ночи уже короткие, и сброс надо успеть сделать затемно. И желательно в намеченной точке. Шелестов снова посмотрел на лица своих товарищей. Буторин сидел с закрытыми глазами, откинувшись на стенку фюзеляжа. То ли правда спал, то ли просто держал себя в руках. Коган с равнодушным видом смотрел в квадратное окно планера. Конечно, равнодушия у Бориса сейчас ни на грамм, но он умеет владеть собой. А вот Сосновский не просто смотрит в окно, он еще что-то шепчет себе под нос. И взгляд такой задумчивый. Уж не стихи ли читает Михаил?

– Михаил! – Шелестов толкнул локтем Сосновского. – Ты молишься или стихи сочиняешь?

Сосновский повернулся, удивленно посмотрел на командира, потом рассмеялся.

– Не дорос я еще до поэтов мастерством! Это Лермонтов, «Мцыри»!

Ты слушать исповедь мою Сюда пришел, благодарю. Все лучше перед кем-нибудь Словами облегчить мне грудь; Но людям я не делал зла, И потому мои дела Не много пользы вам узнать;А душу можно ль рассказать? Я мало жил, и жил в плену. Таких две жизни за одну, Но только полную тревог, Я променял бы, если б мог.

– Да уж! – кивнул с улыбкой Шелестов. – Тревог в нашей жизни хватает! После войны хоть роман пиши!

И тут планер дернуло в первый раз. Да так, что Шелестов едва не прикусил язык. Оперативники закрутили головами. В темноте ночного неба среди мрачных клубов туч виднелись вспышки разрывов. Значит, облачность поднялась и какой-то немецкий пост наблюдения все же заметил самолет и планеры. И теперь по темным контурам били вражеские зенитки. Спасало лишь то, что в кромешной тьме гитлеровским зенитчикам не удавалось точно определить высоту, на которой летел самолет. Неожиданно два осколка пробили обшивку планера над самой головой Буторина. Виктор открыл глаза, бросил взгляд на пробоины и громко произнес:

– Что, вечер перестает быть томным? Чувствую, скоро будет жарковато!

И тут началась дикая болтанка. Оперативники вцепились пальцами в сиденья, пытаясь удержаться на месте. Шелестов посмотрел на спину пилота, который пытался удержать планер. И тут же он услышал треск рации, а потом под потолком загорелась красная лампочка! Пилот тут же дернул какой-то рычаг, и планер сразу выправился, сразу перестали ощущаться рывки. Максим на корточках преодолел небольшое расстояние до места пилота, и тот крикнул ему:

– Отцеп! Буксировщик получил повреждение! Второй он тоже сбросил!

– На десять минут раньше, – постучал Шелестов по циферблату наручных часов.

– В такую непогоду, через которую мы летели, это уже большой роли не играет. Нас могло отнести в сторону, задержать встречным ветром или, наоборот, подталкивать. У буксировщика была связь с землей, ему могли давать сводку погоды по маршруту, а мы ее не знаем.

Планер нырнул вниз, будто его выпустили из капкана. Пилот лейтенант Волков вжался в кресло, чувствуя, как машину тут же подхватило ветром и швырнуло в сторону. За спиной четверо оперативников – группа подполковника Шелестова, их дыхание стало чаще, но пилот не слышал ни голосов, ни шелеста одежды. Он знал, что эти люди не из тех, кто паникует. А паниковать есть из-за чего, ведь за бортом сущий ад.

Дождь стучал по крыльям, как картечь. Ветер крутил планер, будто бумажный кораблик в бурном ручье. Волков, стиснув штурвал, пытался поймать хоть какую-то устойчивость. Слепота. Обзор – ноль. Только серо-черная мгла, прошитая разрывами зенитных снарядов, словно молниями. Дождь хлестал по фанерной обшивке, словно дробь пулемета. Ветер рвал крылья, закручивая планер в пляску. Пилот вслепую ловил потоки, полагаясь только на инстинкты. Стрелка вариометра металась, как испуганный зверек. Высота падала.

– Черт возьми, где земля? Мы уходим от точки посадки! – сквозь гул стихии крикнул Шелестов, цепляясь за переборку.

Волков не ответил. Он чувствовал машину – каждый толчок воздуха, каждый крен. Планер дрожал, но держался.

– Какая у нас высота? – крикнул Шелестов.

– Не знаю! – пилот бросил взгляд на приборы.

Стрелка альтиметра прыгала, словно обезумев. 400 метров? 300? Если ниже – смерть. Борьба, сейчас только борьба! Планер трясло, фанерная обшивка скрипела под напором шквала ветра. Волков чувствовал машину – каждый порыв ветра, каждый крен. Он работал педалями и штурвалом, ловя мимолетные потоки, пытаясь выровнять падавший планер.