Лиза Бетт: Волк. Игра на опережение

ГЛАВА 1

Дождь стучит по жестяной крыше заброшенного склада. Не льет, не барабанит – именно стучит. Методично, как телеграфный аппарат, выбивающий точками и тире шифровку из водяных пуль. Каждая капля – приговор к забвению. Здесь, в этом царстве ржавчины и сырости, кто-то поставил точку. Четвертую по счету.

Я стою на пороге, впуская внутрь не столько тело, сколько внимание. Позволяю картине впитаться через кожу, через запах, через звук. Воздух пахнет озоном, плесенью и… медью. Неприятной сладостью крови, которую еще не успели отмыть.

Мой взгляд начинает свою работу. Он холодный, отстраненный, методичный. Не смотрит – сканирует. Сначала общий план: груды гниющих ящиков, мутные лужи на бетонном полу, граффити на стенах, кричащие матом и безысходностью. Потом сужается. Ползет по контурам тела, лежащего в центре пустого пространства. Мужчина. Дешевый, промокший насквозь пиджак. Непрактичные туфли. Поза неестественная, сломанная.

Сотрудники уже роятся вокруг, как встревоженные осы. Вспышки фотокамер на мгновение замораживают капли дождя в воздухе, превращая их в хрустальную пыль. Я не двигаюсь. Я – ось, вокруг которой вращается этот хаос. Позволяю им делать свою работу, пока моя – только начинается. Мозг, отточенный годами, щелкает, как затвор камеры, выхватывая детали, отбрасывая шелуху. Беспорядок слишком аккуратен. Отсутствие борьбы. Убийство как ритуал.

И тогда я вижу их.

На груди, поверх мокрой ткани, лежит предмет, которому здесь явно не место. Карманные часы. Серебряные, старинные, с витой крышкой. Они отполированы до такого бледного, призрачного блеска, что кажется, светятся изнутри. Моя внутренняя линза фокусируется на них, вырезая из реальности все остальное.

Стрелки замерли.

3:42.

«Четвертый», – звучит во мне констатация, плоская и безэмоциональная, как голос диктора, объявляющий остановку. Бездомный на вокзале. Чиновник в кабинете. Студентка в парке. И теперь вот он. Ни возраста, ни социального слоя, ни образа жизни. Нет связующей нити. Кроме этих часов. Они – не улика. Улики нужны для суда. Это – знак. Послание. И оно адресовано… мне.

Старый шрам на боку, давно затянувшийся, вдруг посылает в мозг короткий, острый импульс боли. Не настоящей. Призрачной. Как эхо от выстрела, прозвучавшего десять лет назад.

– Алексей Игоревич?

Я не поворачиваюсь. Знаю, что это Денисов. В его голосе – напряжение гитарной струны, вот-вот готовой лопнуть. Он молод, рвется в бой, и оттого слеп.

– Пресса уже окрестила, – продолжаю я его мысль, все так же глядя на часы. Мой собственный голос возвращается ко мне приглушенным, хрипловатым от бессонных ночей. Он звучит здесь уместно – как скрип ржавой двери.

– «Хронометрист». Во всех утренних выпусках. – Денисов делает паузу, понижая тон. – Сверху… звонят каждый час. Прокурор требует срочных арестов. Любых. Сказали, нужен результат, а не идеальная картина.

«Идеальная картина». Вот именно ее я сейчас и вижу. Слишком идеальную. Как декорация. Чувство, от которого холодеет внутри, нарастает. Это не просто убийство. Это спектакль. И моя роль в нем уже прописана.

Я наконец отрываюсь от часов и делаю первый шаг вперед. Тяжелый ботинок с глухим стуком опускается на бетон. Звук гулко расходится под высокими сводами, утверждая мое присутствие. Мое право быть здесь хозяином.

Приседаю на корточки, не пачкая колени. Всматриваюсь в циферблат в сантиметре от лица. В остановленных стрелках я читаю не просто время. Я читаю насмешку. Высокомерную, ледяную.

Твое время вышло.

– Результаты будут, – говорю я тихо, почти для себя. Но Денисов за моей спиной выпрямляется, будто получив команду. – Собери все по трем предыдущим. Все. Не только то, что легло в папку. Найди свидетелей, которых отфутболили за «малозначительностью». Уличных торговцев, бомжей, пьяниц. И найди мне часовщика. Не того, что в музее консультирует. Найди того, кто в подворотне у метро чинит «пациков» дедам. Кто знает весь черный рынок этих… железяк.

Поднимаюсь. Моя тень, отброшенная очередной вспышкой, тянется по полу, накрывает тело, сливается с тенью мертвеца в одно бесформенное пятно. Я не испытываю к нему жалости. Жалость – роскошь, которую я не могу себе позволить. Я здесь с одной целью: закончить игру, в которую меня втянули против моей воли.

Но, глядя на холодное серебро часов, я чувствую не страх, не ярость. Я чувствую давно забытый, щемящий спазм в груди. Азарт.

Он вышел на тропу войны. Что ж. Игра началась.

ГЛАВА 2

Кабинет гудит, как растревоженный улей. Папки с фотографиями, распечатки вызовов, карты с булавками – всё кричит о хаосе. Я сижу за столом, но не вижу этого хаоса. Я вижу схему. Четыре точки на карте города. Четыре пары остановленных стрелок. И тишина между ними – громче любых улик.

В голове работает метроном. Такт за тактом. Я возвращаюсь к первому телу, найденному три месяца назад. Бездомный по кличке «Баян» в подсобке вокзала. Часы на 2:17. Тогда это списали на бытовуху, случайно забытые карманные. До второго убийства.

Дверь кабинета распахивается, впуская порцию нервной энергии. Это Денисов, его щёки красные не от мороза, а от адреналина.

– Нашли! – он почти выдыхает слово, хлопая папкой на мой стол. – Игорь Миронов. Сорок четыре года, бухгалтер в управляющей компании «Достояние». Ни семьи, ни близких. Соседи описывают как тихого, странного одиночку.

Я медленно поднимаю на него взгляд, давая ему понять, что одного лишь социального портрета убийцы недостаточно.

– И? – произношу я одним слогом.

– И у него коллекция! – Денисов торжествующе открывает папку, выкладывая фотографии. Снимки, сделанные в обычной «хрущёвке». На полках, в стеклянных витринах, аккуратно разложенные на бархате – десятки старинных карманных часов. Серебро, золото, эмаль. – Такие же, Алексей Игоревич! Такие же, как на местах! Мы уже везем его на допрос.

Мой взгляд скользит по фотографиям. Коллекция впечатляет. Идиотская. Слишком впечатляет. Настоящий маньяк, одержимый временем, не стал бы выставлять свою одержимость напоказ. Он прятал бы её. Как святыню. Как стыдную тайну.

«Слишком очевидно», – стучит в висках мысль.

– Основание для обыска? – спрашиваю я, уже зная ответ.

– Анонимный звонок. Мужской голос, сообщил, что видел, как Миронов возвращался поздно ночью в окровавленной одежде. Оперативники постучались «для беседы», он впустил, они увидели коллекцию… ну и пошло-поехало. Прокурор санкцию на обыск выдал за полчаса.

Аноним. Конечно. Классический ход кукловода, который торопится.

– А где он был в ночь последнего убийства? На складе? – уточняю я, уже чувствуя привкус подделки, как запах дешёвого пластика.

Денисов немного сдувается.

– Утверждает, что был дома. Один. Работал с отчётами. Никто не видел, не слышал. Алиби – ноль.

Идеально. Слишком идеально. Жертва, которую нельзя проверить. Коллекция, которая кричит о вине. Аноним, который всё запускает. Это не улика. Это готовая упаковка для дела. Аккуратная, с бантиком, подаренная мне… им. «Хронометристом».

Я встаю. Тело затекло и ноет. В окно бьётся мокрый снег, превращая город в размытое пятно.

– Начнём, значит, с Миронова, – произношу, Денисов кивает и уходит.

Допросная комната пахнет страхом и плохим кофе. Игорь Миронов сидит, ссутулившись, его пальцы бесконечно теребят край стола. Невиновный человек так не боится. Он злится. А этот… этот просто растворяется в ужасе. Его глаза за стёклами очков бегают, как рыбки в аквариуме.

Я не спешу. Даю ему полностью выговориться, попытаться построить свой хлипкий щит из «не знаю», «не помню» и «я не мог». Слушаю его тихий, срывающийся голос. Он не маньяк. Он жертва. Жертва обстоятельств. И чьего-то продуманного плана.

– Игорь Сергеевич, – говорю я наконец, отодвигая фотографии жертв. Мои слова падают медленно и тяжело, как гирьки на весы. – Объясните мне. Зачем мужчине, который боится лишний раз в лифте с соседом поздороваться, коллекционировать… это? – я указываю на фото его гостиной.

– Я… это от деда. Он часовщиком был. Для меня это память… – бормочет он.

– Память, – повторяю я, кивая, как будто принимая это объяснение. – А вы знаете, сколько стоят самые простые из этих «воспоминаний» на чёрном рынке? Миллионы, Игорь Сергеевич. У вас в квартире – состояние. И при этом вы работаете на шестидесяти тысячах в месяц. Это странно.

Я вижу, как он понимает ловушку. Если он не знал цены – выглядит идиотом. Если знал – сразу становится подозреваемым в сбыте краденого. А от краденого до убийства – один шаг в нашей интерпретации.

– Я не продавал! Никогда! – он почти вскрикивает.

– Но вас видят, – я делаю паузу для эффекта, – в районе склада. В ночь убийства. Камеры магазина напротив. Вы шли быстро, с опущенной головой. Похоже на человека, который спешит от греха подальше.

Это ложь. Камер там нет. Но Миронов этого не знает. Его лицо становится пепельно-серым. Он начинает потеть.

– Не может быть… Я был дома… – это уже не утверждение, а молитва.

– Дома, где у вас нет ни одного свидетеля. Дома, где хранится коллекция часов, идентичных орудиям убийства. После анонимного звонка о вас. – Я складываю руки. – Видите, какая картина складывается, Игорь Сергеевич? Она складывается сама. Без нашего участия.

И в этот момент, глядя на его дрожащие руки, я понимаю всю глубину замысла «Хронометриста». Он не просто убивает. Он конструирует реальность. Он пишет сценарий, в котором я – режиссёр, ведущий невиновного человека к пожизненному заключению. Он проверяет меня. Смотрит, куда я пойду по этой разложенной им тропинке.

Я встаю, отодвигая стул с оглушительным скрежетом.

– Подумайте хорошенько, – говорю я, глядя на него сверху вниз. – Следующий разговор будет решающим. Вам нужен адвокат. Хороший.

Я выхожу из комнаты, оставляя его в кольце собственного, искусственно созданного ужаса. В коридоре Денисов смотрит на меня с ожиданием.

– Лёгок на помине, – бросаю я. – Гнётся, как пластилин. К вечеру будет готов дать любые показания, которые мы предложим.

Денисов согласно кивает, видя в этом успех. Он не видит, как у меня сжимаются кулаки в карманах пальто. Он не понимает, что я только что сыграл свою первую партию по правилам моего невидимого оппонента.

И главное – я сделал это идеально. Потому что должен. Потому что где-то там, в тени, «Хронометрист» наблюдает. И любое мое отступление от роли бездушного следователя, гонящегося за лёгкой добычей, может его спугнуть.

Я иду по коридору, и шаги мои отдаются гулко и одиноко. Война объявлена. И первый ход я сделал, надев маску, которую для меня приготовили.

Мой внутренний метроном отсчитывает секунды. Время пошло.

ГЛАВА 3

Утренний свет в окнах моего кабинета кажется грязным, разбавленным городской пылью и собственным утомлением. Я просматриваю «идеально» составленное обвинительное заключение по Миронову. Каждый пункт звенит, как монета, брошенная на стекло. Слишком звонко. Слишком нарочито. Кто-то очень старался, чтобы всё сошлось. Слишком старался.

Денисов влетает, сбивая дыхание. В его глазах – не триумф, а растерянность.

– Она пришла.

Я не поднимаю головы.

– Кто?

– Его адвокат. Соколова. Елена Викторовна.

Меня пронзает что-то вроде слабого электрического разряда. Не удивление. Предчувствие. Соколова. Я знаю эту фамилию. Не по делам. По слухам в коридорах суда. «Цербер в юбке». «Идеалистка с острыми клыками». Та, что выигрывает дела, которые все считают безнадёжными, потому что свято верит в священные скрижали Уголовного кодекса. Её появление – не хорошая новость. Это осложнение. Первое настоящее отклонение от плана «Хронометриста».

– Пусть ждёт, – бросаю я, намеренно медленно дописывая резолюцию на бланке.