Я даю ей ждать двадцать минут. Не из мелкой мести. Мне нужно сместить её центр тяжести, вывести из состояния праведного гнева, в котором она, несомненно, прибыла. Когда я наконец киваю Денисову, я уже готов.

Дверь открывается, и она входит. Не заходит – врезается в пространство кабинета. Невысокая, в строгом тёмно-синем костюме, который не может скрыть взрывной энергии внутри. В её руках – тонкая папка, но держит она её как щит. Её взгляд – не взгляд, а оценка. Холодная, мгновенная, сканирующая всё: мой запылённый стол, мою позу, тень под моими глазами. Он останавливается на моём лице. В её глазах нет ни страха, ни подобострастия. Только чистая, незамутнённая враждебность. И любопытство хищницы, учуявшей слабину.

– Алексей Игоревич, – её голос чёткий, отточенный, без единой ненужной вибрации. – Елена Соколова, адвокат Игоря Миронова. Я здесь, чтобы прекратить этот фарс.

Я жестом приглашаю её сесть. Она игнорирует жест, оставаясь стоять. Хорошо. Пусть стоит. Пусть тратит энергию.

– Фарс, Елена Викторовна? – переспрашиваю я, откидываясь на спинку кресла. – У нас есть материальные доказательства. Коллекция. Есть косвенные улики. Есть отсутствие алиби.

– У вас есть коллекция старинных часов, которую унаследовал внук часовщика! – её слова выстреливают, как пули. – У вас есть «анонимный звонок», который по закону не является основанием ни для чего, кроме как для проверки бдительности дежурного! И у вас есть камеры, которых не существует!

Последнее она бросает с таким ядовитым торжеством, что я понимаю – она уже поработала. Она побывала у того склада. Она говорила с местными. Она проверила. Мой блеф с камерами лопнул при первом же соприкосновении с реальностью.

Внутри что-то сжимается. Не от злости. От… уважения. Так, стой, Волков. Осторожно.

– Оперативная информация может быть закрытой, – парирую я, сохраняя ледяной тон. – Ваш клиент был опознан.

– Кем? Этим же анонимом? – она делает шаг вперёд, её пальцы впиваются в папку. – Вы строите дело на песке, Алексей Игоревич. И вы это прекрасно понимаете. Вас заставляют закрыть дело любой ценой, и вы нашли самого удобного «чудовища» – тихого, странного, никому не нужного одиночку!

Она попала в яблочко. Намеренно. Провоцирует. Хочет увидеть вспышку гнева, слабину, подтверждение своей правоты.

Я медленно встаю. Мы теперь стоим друг напротив друга, разделенные только шириной старого деревянного стола.

– Ваш клиент, Елена Викторовна, идеально подходит под профиль. У него есть мотив – патологическая одержимость. Есть возможность. Нет алиби. А пресса, между прочим, уже кричит о «Хронометристе». Общественность требует голову. Не мою. Его. – Я говорю это безразличным, почти бюрократическим тоном, как будто обсуждаю погоду. – Вы хотите защищать маньяка? Поздравляю. Отличный пиар-ход для карьеры.

Я вижу, как вспыхивают её глаза. Не от обиды – от бешенства. Я перешёл черту, на которую она не рассчитывала. Она ожидала оправданий, уверток. А не циничного признания правил игры.

– Вы… вы беспринципный карьерист, – говорит она, и в её голосе впервые слышится не профессиональный гнев, а личная, жгучая неприязнь. – Вы готовы сломать жизнь человеку, чтобы поставить галочку в отчёте и угодить начальству. Вы не следователь. Вы мясник в погонах.

Слова висят в воздухе, острые и тяжёлые. Они должны ранить. Но они лишь подтверждают, что маска сработала. Она видит именно то, что я хочу, чтобы она видела: монстра. Для неё я теперь не просто оппонент. Я – воплощение системы, которую она ненавидит.

– Красивая речь, – произношу я, садясь обратно, демонстративно показывая, что её вспышка для меня – ничто. – Запишите её для вступительного слова в суде. А сейчас у меня работа. Если у вас есть ходатайства – оформляйте в установленном порядке. Без эмоций.

Она замирает на секунду. Её грудь вздымается от глубокого вдоха. Она собирает себя в кулак, атом за атомом. Ненависть не ушла. Она закалилась, превратилась в холодную сталь.

– Оформлю, – говорит она тихо, но так, что каждый слог отпечатывается на слуху. – Я оформлю ходатайство об исключении всех доказательств, полученных с нарушениями. О проверке анонимного «звонка». О проведении независимой экспертизы коллекции моего подзащитного. Я разберу ваше «дело» на запчасти, Алексей Игоревич. И я выставлю на всеобщее обозрение, как здесь, в этом кабинете, фабрикуют дела на невиновных.

Она резко разворачивается и уходит, не закрывая за собой дверь. В кабинете остаётся запах её духов – что-то резкое, горьковато-сладкое, вроде полыни. И тишина, звенящая после её ухода.

Денисов осторожно заглядывает.

– Всё нормально, шеф?

Я смотрю на пустой дверной проём.

– Всё идёт по плану, – говорю я, и это самая горькая правда за весь день.

Она появилась. Идеалистка с огнём в глазах. Она будет копать. Она будет мешать. Она – непредвиденная переменная в уравнении «Хронометриста». И теперь мне нужно сделать выбор: заткнуть ей рот любыми средствами… или позволить ей стать живым щитом между мной и истинным убийцей, который явно не ожидал такой помехи.

Я открываю ящик стола, достаю старую, потёртую фотографию. Молодая женщина смеётся, запрокинув голову. За ней – я, десять лет назад, с другим взглядом. Я смотрю на лицо Елены Соколовой, которое только что пылало ненавистью ко мне, и на это улыбающееся лицо на фотографии. Разные. Совершенно разные.

Но тот же огонь. Тот же беспощадный свет, который освещает все тени.

Я прячу фотографию. Сердце бьётся ровно, но с какой-то новой, тревожной тяжестью. Игра усложнилась. Появилась новая фигура на доске. И я ещё не решил, будет ли она пешкой… или королевой.

ГЛАВА 4

Телевизор в углу конторы бубнит, как назойливая муха. Я не хочу смотреть, но не могу оторваться. Это как наблюдать за автомобильной аварией в замедленной съемке – ужасающе и гипнотизирующе.

На экране – он. Алексей Волков. Он стоит за кафедрой в пресс-центре МВД, как скала посреди нервного моря журналистов. Его лицо – маска, высеченная из гранита. Ни одной лишней морщины, ни единого просвета. Только холод. Свет софитов выхватывает серебристые нити в его темных волосах, шрам над бровью, жесткую линию сжатых губ. Он одет в простую темную рубашку, без галстука. И это раздражает больше всего – эта демонстративная, брутальная небрежность. Как будто он говорит: «Мне не нужно прятаться за парадным мундиром. Я и так здесь власть».

«…следствием установлена ключевая фигура, причастная к серии резонансных преступлений, – его голос, низкий, слегка хриплый, без усилия заглушает шум в зале. – Проводятся неотложные следственные действия. Мы работаем в режиме повышенной готовности».

Ложь. Каждое его слово – отполированная, бездушная ложь. «Ключевая фигура» – это Игорь, затравленный, сломленный бухгалтер. «Неотложные действия» – это давление, угрозы и фабрикация. Мои пальцы так сильно впиваются в край стола, что ногти белеют.

Корреспондентка с яркой помадой, вся на нерве, перебивает:

– Алексей Игоревич! Это уже четвертая жертва! Общественность в панике! Когда будут конкретные результаты? Аресты? Не кажется ли вам, что следствие топчется на месте?

Волков медленно поворачивает к ней голову. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, заставляет ее на секунду смолкнуть.

– Результаты будут тогда, когда они будут готовы, а не тогда, когда этого требует рейтинг вашего телеканала, – отрезает он. В зале – смешок, но нервный. – Наше дело – качество доказательств. А не скорость, порожденная истерией.

Он делает паузу, и в этой паузе – весь его цинизм. Он не успокаивает. Он бросает дрова в огонь, зная, что завтра заголовки будут кричать: «Следователь Волков обвинил прессу в истерии!». Он намеренно нагнетает. Раскачивает лодку. Зачем? Чтобы потом было проще представить публике любого «виновного» – лишь бы угомонить это чудовище, которого он же и помогает создать.

Меня тошнит. От его самоуверенности. От этой проглоченной линейки, которая, кажется, заменяет ему позвоночник. От того, как он стоит – непоколебимо, широко расставив ноги, положив тяжелые ладони на кафедру. В его позе – первобытная, животная мужественность. Мужественность хищника, который метит территорию. И это… черт возьми, это бесит меня больше всего. Потому что это работает. Не на меня. На них. На камеры. На публику, которая хочет видеть не умного следователя, а этакого сурового мстителя в плохо отутюженной рубашке.

«Смотрите, какой сильный, – шепчет что-то древнее и глупое в подсознании. – Смотрите, как он всех держит. Он справится».

Я ненавижу этот голос. Ненавижу себя за то, что вообще это замечаю. За то, что мой взгляд против воли задерживается на его руках – крупных, с выступающими суставами, способных, кажется, одним движением сломать что угодно. Или защитить. Нет. Не защитить. Сломать. Только сломать. Он – молот, и для него каждый человек – гвоздь.

Его начальник, полковник с озабоченным лицом, что-то шепчет ему на ухо. Волков слегка наклоняет голову, чтобы услышать, и эта простая, мужская солидарность, этот короткий кивок понимания – еще один укол. Их мир. Их круговая порука. «Затянуть гайки, Волков». И он затягивает. Не моргнув глазом.

Он возвращается к микрофонам.

– Всем оперативным группам отдан приказ использовать весь арсенал законных методов для пресечения преступной деятельности и задержания причастных, – говорит он, и в слове «законных» слышится такая ледяная ирония, что по моей спине пробегает холодок. – Мы действуем жестко. Решительно. И в рамках закона.

Жестко. Решительно. Это код. Код для таких, как Денисов. Это значит: давить. Не церемониться. Искать не истину, а нужные показания.

Я не выдерживаю и выключаю телевизор. Резкий щелчок в тишине конторы звучит как выстрел.

Тишина давит. Но в ней продолжает звучать его голос. Этот проклятый, низкий, уверенный тембр. Он задевает какие-то струны, о существовании которых я предпочла бы забыть. Струны, отзывающиеся на силу. На уверенность. На ту самую брутальность, которая должна отталкивать, но по какому-то извращенному закону притяжения – притягивает взгляд. Как к обрыву.

Я злюсь на него. Бешено, до дрожи в коленях. За его ложь. За его карьеризм. За то, что он калечит жизнь моему клиенту. Но в глубине этого чистого, святого гнева копошится что-то еще. Что-то личное, постыдное. Раздражение на то, что он – такой, какой есть – заставляет меня чувствовать. Не только ярость защитника. А что-то острое, почти физическое. Неприязнь, замешанную на болезненном, нежелательном любопытстве.

«Кто ты на самом деле, мясник? – думаю я, глядя на потемневший экран. – Что скрывается за этим гранитным фасадом? Страх? Пустота? Или ты и правда просто идеально отлаженная машина по перемалыванию судеб?»

Нет. Неважно. Кто бы он ни был, он – препятствие. Препятствие на пути к справедливости для Игоря. И я его снесу. Я разберу каждое его «железобетонное» доказательство на кусочки и выставлю на всеобщее осмеяние.

Я открываю ноутбук и с новой, ядовитой энергией начинаю набрасывать ходатайство. О фальсификации. О нарушении процессуальных норм. О привлечении к ответственности.

Каждое написанное слово – это удар по его каменному лицу. По его уверенности. По тому странному, тревожному отголоску, который он оставил внутри меня.

Дуэль объявлена. И на этот раз поле боя будет моим. Суд. И я сделаю все, чтобы в зале суда его ледяная маска треснула навсегда.

ГЛАВА 5

Допросная комната снова пахнет страхом. Но сегодня в воздухе висит ещё что-то. Озон перед грозой. Ожидание. Она сидит рядом с Мироновым, и её присутствие меняет всё. Он уже не просто сжавшийся комок нервов. В его глазах, за стёклами очков, теплится слабая, дрожащая искра – надежда. И это её работа. Она вдохнула в него это. Опаснейшая из вещей.