Кристина Юраш: Лекарь для проклятого дракона

ПРОЛОГ

«– Целуй, – прошептал он, поднимая проклятую руку. – Или сдохни в подвале среди крыс».

Я не знала тогда, что этот поцелуй спасёт мне жизнь… и обречёт его на пытку желания.

– О, боже! Что это?!

Я развернула сверток и не сдержала крика ужаса.

Внутри лежал новорожденный младенец. Совсем крошечный, сморщенный, покрытый инеем. Синие губы приоткрыты, будто он хотел прошептать «мама» – но застыл навеки.

На его шее – тонкая, злобная борозда от шнурка. Точная. Элегантная. Окончательная.

Он был мёртв.

Воздух вокруг стал плотным, как смола.

Я не кричала. Не могла. Из горла вырвался лишь хриплый, дикий звук – не мой, не человеческий. Пальцы дрожали, но не от холода. От того, что внутри меня что-то треснуло, как стекло под ударом.

Вокруг – только снег. Бескрайний, белый, безжалостный. И вдали – поместье. Огромное, чёрное, с окнами, светящимися, как глаза хищника, что давно уже следит за добычей. Туда. Только туда. Может, ещё не поздно? Может, я успею?

Я – врач. Я знаю, что сердце может биться даже после смерти. Что иногда достаточно одного вдоха, одной искры… И иногда чудеса случаются!

– Чёрт… – прохрипела я, пытаясь проглотить ком, который уже не был комом – он стал камнем, вросшим в горло. – Как я здесь оказалась?

То, что было до этого, я помнила обрывками. Дежурство. Обход. Запах кофе, горький и уютный. Холодный январский ветер, покалывающий щёки. Я выбежала за булочкой…

– Женщина! Осторожней! – донёсся голос, далёкий, будто сквозь воду.

Но я не поняла – осторожней перед чем?

Это он мне?

А потом удар и тьма.

Короткая, как взмах ресниц.

И когда я открыла глаза – вокруг был вечер и снег. В руках сверток. И эта пустота в голове, будто кто-то вынул мои мысли и заменил их чужими.

В голове зазвучал голос – мягкий, женский, почти ласковый, будто шёлковая петля на шее.

«Спрячь его, милая… Никто не должен знать… Отнеси его подальше…» – и я пошла. Вопреки своей воли. Потому что эти слова знали, как звучать, чтобы тело перестало мне повиноваться.

Чужое дыхание наполняло мою грудь. Чужая воля решала за меня: этот ребёнок должен исчезнуть. А я… Я была лишь орудием для чужого преступления.

Я упрямо попыталась свернуть к дому. Но ноги…

Ноги пошли прочь, скрипя снегом.

Не потому, что я хотела. А потому, что что-то внутри заставило их двигаться. Словно невидимая рука легла мне на плечо и мягко, но неумолимо направила вглубь какого-то парка.

“Иди!”, – шептал голос в голове, а я попыталась сопротивляться. Отогнать от себя этот зловещий шёпот.

С каждым шагом поместье отдалялось, а я не могла понять, что со мной происходит.

Такое чувство, будто моим телом кто-то управлял.

Словно кто-то дёргал невидимые нити, заставляя меня продолжать путь.

Вокруг только холод – ледяной, хрустящий под ногами, как разбитое стекло. Он пронизывал меня насквозь, заставляя дрожать.

Старая плешивая шуба, пахнущая сыростью и старостью, колола кожу. Мех на воротнике замёрз от моего дыхания и превратился в иголки, царапающие мою щеку.

Я сопротивлялась. Собрала волю в кулак – и остановилась.

Но руки… Руки всё ещё прижимали свёрток к груди, будто это было единственное, что они помнили.

Тогда на меня обрушился шум. Голоса.

Резкие. Испуганные.

Меня схватили. Вырвали из моих рук младенца.

– О, боги… – прошептал старик в потрёпанной шубе, отгибая край ткани. Его лицо побледнело, как восковая маска, а глаза – расширились, будто вместо меня он увидел чудовище. – Как ты могла, Грейс?!

Его голос предательски дрогнул.

Грейс?

Это имя ничего мне не говорило. Но спорить не было сил. Я дрожала всем телом, как осиновый лист, зубы стучали, а в ушах – звон.

Меня грубо потащили к дому. Тепло обрушилось на меня вместе с ярким светом. В огромном зеркале в золотой раме мелькнуло незнакомое молодое лицо: бледное, испуганное, с тёмными кругами под глазами. Двадцать лет. Красивое. Не моё.

– Дайте! – закричала я, вырываясь. – Дайте его сюда! Может, я что-то сделаю!

Незнакомка в зеркале тянулась за свёртком и кричала.

– Ты уже сделала всё, что могла, Грейс, – хрипло сказал старик, глядя на меня так, будто я – последняя тварь.

– Что за шум? – раздался низкий, хриплый голос, и я резко подняла глаза.

Он не вошёл. Он вытеснил всё – свет, тепло, надежду.

Мужчина с длинными тёмными волосами. Очень высокий. В тёмной одежде.

Будто сама тьма сошла с неба и облачилась в человеческую форму.

Его присутствие давило на воздух, как гроза перед первым ударом молнии.

Он возвышался над нами в чёрном сюртуке с золотой вышивкой, похожей на чешую дракона. Волосы – тёмные, собраны в низкий хвост. Лицо – красивое, но жёсткое, с высокими скулами и волевым подбородком. Один глаз – золотой, тёплый, словно пламя свечи. Второй – серо-голубой, холодный, как утренний лёд на реке, с вертикальным зрачком, как у змеи или хищной птицы.

Я опустила взгляд на его руки.

Одна – в чёрной перчатке, другая – без перчатки, огромная, сильная, с проступающими венами под кожей.

Он не кричал. Не двигался резко. Но всё вокруг стало тяжелее, тише, темнее.

Когда он сделал шаг, воздух задрожал, будто от жара, что исходил от него самого.

– Дворецкий, – произнёс незнакомец, и в этом голосе не было ни гнева, ни боли – только лёд, под которым билось что-то древнее и опасное. – Отчитайся.

– Посмотрите, господин герцог! – задрожал дворецкий, пряча взгляд. – Служанка… она…

– Ой, что сейчас будет! – прошептала служанка, пряча лицо в ладонях. – Лучше бы подсвечник украла!

Герцог молча отогнул край ткани. Маленькое, посиневшее личико младенца отразилось в его глазах – и на миг маска дрогнула. В золотом зрачке мелькнул шок. В серо-голубом – боль. Такая глубокая, что я почувствовала её, как удар в собственную грудь. Будто это был его ребёнок. Потерянный. Убитый.

Брови сошлись. Губы сжались. И лицо снова окаменело – в маске презрения и плохо скрываемой ярости. Он прикрыл лицо младенца тканью – медленно, почти бережно. И в этот миг я увидела: не ненависть в его глазах. А боль. Такую глубокую, что мне захотелось… нет. Я отогнала эту мысль.

– Чей? – ледяным голосом спросил герцог, обводя взглядом всех присутствующих. От этого слова всё внутри сжалось. Не страх. Предчувствие конца.

– Предполагаю… Грейс, – дрожащим голосом ответил дворецкий, указывая на меня.

– Я не знаю, кто из вас Грейс, – холодно произнёс герцог, прикрывая лицо младенца. – Мне плевать, как вас зовут. Я не собираюсь запоминать ваши имена.

– А, простите, господин герцог! Горничная! Вот, её… – в меня ткнули пальцем.

– Твой? – Его взгляд пронзил меня. Не гнев. Не презрение. Ярость, облечённая в форму человека. Она напоминала чудовище, что веками терпело боль – и теперь готово сжечь весь мир, лишь бы не чувствовать её снова.

Когда он шагнул ближе, дыхание перехватило. Не от ужаса. От странного, почти болезненного тепла, которое разлилось по груди, будто моё сердце узнало его раньше, чем мозг успел понять: это – опасность.

– Я не знаю… – прошептала я, пытаясь собрать мысли. – Я просто… несла его. Я не помню… Ребёнку – несколько часов. Пуповина ещё… А я… если бы я родила, это было бы видно. По мне. По ощущениям… Роды бесследно не проходят…

– Хватит! – оборвал он. И в этом слове была не власть, а боль, обернувшаяся жестокостью. – Информации достаточно. Младенца – похоронить. Её – в подвал.

– Куда? – вырвалось у меня. Сердце забилось, как птица в клетке.

Из-за его плеча вышла она.

Молодая женщина. Белокурая, в пастельном платье, с лицом, бледным, как первый снег. Глаза – голубые, полные слёз. Губы – дрожащие. Она выглядела больной, измождённой, но прекрасной – как ангел, сошедший с небес, чтобы принести милосердие.

– Что случилось, Асманд? – прошептала она, глядя на свёрток и на нас. – Я услышала шум…

Асманд. Я невольно повторила это имя. Оно напоминало тонкое лезвие, завёрнутое в бархат.

Красавица держалась за край платья, будто боялась упасть.

– Шарлин, дорогая. Лучше вернись в комнату, – настойчиво и неожиданно мягко произнёс герцог, беря её за тонкую руку.

– Нет, скажи! – упрямо потребовала Шарлин.

Шарлин… Имя, как взбитые сливки – сладкое, воздушное, готовое растаять на языке.

– Вот что случилось! – голос Асманда стал ледяным, полным боли и презрения. – Служанка тайно родила, задушила ребёнка и попыталась избавиться от тела.

– О, боги… Бедняжка… – прошептала Шарлин, прижимая ладонь к губам. Её взгляд наткнулся на мой – и в нём не было осуждения. Только сочувствие.

Я почувствовала, как слёзы навернулись на глаза. Она – первая, кто посмотрел на меня не как на чудовище, а как на человека. И в груди появилась благодарность к этой женщине.

– Я понимаю, что мы ещё не поженились, и я ещё не твоя жена. Я пока ещё невеста и не могу распоряжаться в доме, – продолжала Шарлин, обращаясь к герцогу. Её голос был мягким-мягким, – но… может, она подверглась насилию?

Герцог посмотрел на невесту с нежностью, но лицо осталось каменным. Нежные маленькие ручки цеплялись за его рукав. И сейчас я увидела, как лёд в его глазах немного тает.

– … или её бросил жених! И у неё не было другого выбора, кроме как… поступить так, как она поступила, – шептала Шарлин сквозь слёзы.

Даже сейчас, в слезах, она была прекрасна.

– Она, видимо, боялась позора… Боялась лишиться работы… Не надо наказывать её столь жестоко… Да, она совершила ужасный поступок…. Но разве нельзя как-нибудь помягче?

Невеста притихла. Потянула его за рукав – жест, полный покорности и мольбы. Они стояли передо мной, словно светлый ангел и чёрный демон.

Герцог смотрел на красавицу с нежностью, но лицо его оставалось суровым.

– Помягче?! – взорвался он, обращаясь ко мне. Голос ударил по стенам, как гром. – У меня пять лет назад умер ребёнок! Он прожил только два месяца! А какое-то отребье в переднике задушила своего ребёнка и решила выбросить его, как мусор! И ты говоришь – «не надо сурово»?!

Невеста притихла, сглотнула, потянула его за рукав. Словно в этом жесте была последняя мольба. Я видела, что он в бешенстве. Его голос страшным эхом ударялся о стены холла. Каждое слово било по нервам.

– В подвал её, – приказал он, так словно ставя точку в разговоре. – Завтра похороните где-нибудь в отбросах.

Глава 1

Похороните.

Слово ударило, как нож в сердце. Это не наказание. Это приговор.

– Проси его! Целуй руку! – шепнул кто-то сзади, толкнув меня в спину.

Сначала я растерялась. А потом поняла, что это не шутки. И не сон! Точно не сон!

Его дыхание стало короче, когда я упала на колени.

И я увидела, как вена на виске пульсировала – не от гнева. От боли, которая вырвалась из-под контроля.

– Прошу вас… не надо… – прошептала я, дрожа всем телом.

Я схватила его правую руку в перчатке и прижала губы к ткани. Я на мгновение увидела перед глазами голубоватую вспышку. Она вспыхнула и тут же померкла. И тут я почувствовала, словно что-то втягиваю в себя.

Губы обожгло, а я судорожно вдохнула, как вдруг увидела, как сквозь перчатку проступает тьма. Она превратилась в жгучий яд, пробираясь по горлу всё дальше и дальше. В тот же миг боль пронзила меня насквозь. Так неожиданно, что у меня перед глазами потемнело.

Он вырвал руку, но пальцы на другой руке судорожно сжались, будто пытаясь удержать то тепло, которое я случайно принесла.

Потом – резко отвернулся, чтобы я не увидела, как его горло дрогнуло при глотке.

Сквозь боль я почувствовала что-то иное… Словно невидимая волна прошла по моему телу. “Моя!”. Я почувствовала это слово всем телом, хотя оно не прозвучало.

Что это такое?