Рейн Карвик: Сервер 0

Глава 1. «Опальный».

Кофе получался слишком крепким, потому что я каждый раз пересыпал, будто пытаясь вытравить из тела сон не вкусом, а химическим приказом. Вода в чайнике закипала с тихим злым шипением, и этот звук всегда казался мне честнее любых слов: ни одного лишнего смысла, только давление, температура, неизбежность. Я стоял у узкой кухонной столешницы и слушал, как в соседней комнате работает вентилятор системника, ровно, без эмоций, как сердце, которое не умеет сомневаться. Снаружи, за окном, город был ночным даже днём: стеклянные фасады серели под низким небом, рекламные панели мерцали зелёным и синим, и отражения в них выглядели чужими, словно у каждого здания было второе лицо, которое оно прятало от людей.

Я пил из кружки без рисунка, потому что рисунки раздражают – они обещают настроение, а настроение в моей профессии всегда предательство. В квартире было мало вещей, и это не из бедности, а из дисциплины: любая лишняя поверхность собирает пыль, любой предмет может стать точкой привязки для чужого взгляда, а чужой взгляд в конечном счёте всегда заканчивается вопросом. Я привык жить так, будто меня уже ищут, даже когда никто не ищет, потому что однажды я позволил себе поверить, что я снова «внутри», и эта вера обошлась мне слишком дорого.

В комнате, где стоял стол, было темно, хотя лампа над ним горела. Свет от неё падал узким кругом на клавиатуру и на чашку, и всё остальное растворялось в полутени: стенка, полка с редкими книгами, стопка старых плат, которые я не выбрасывал не из сентиментальности, а потому что они напоминали, как выглядит настоящая простота. Монитор был единственным настоящим окном в квартире, и я иногда ловил себя на том, что смотрю в него так же, как другие смотрят на город: ожидая, что там произойдёт что-то, что объяснит смысл моей бессонницы.

Я включил терминал ещё до того, как допил кофе, и первые строки приветствия мелькнули на экране как короткая молитва, произнесённая без веры, но с привычкой. Я давно перестал использовать графические оболочки, потому что они похожи на улыбки людей, которые пытаются скрыть свои намерения. Терминал был честен: он не обещал, что мне станет легче, он просто показывал, что происходит.

Пальцы легли на клавиши так, будто это не пластик, а холодный металл рукояти. Я пролистал логи ночного трафика на своём роутере, пробежался глазами по списку входящих соединений, отметил несколько пакетов, которые выглядели слишком «любопытно», хотя в мире, где любопытство стало автоматическим, это почти ничего не значило. Я проверил, не появилось ли новых упоминаний моего имени в тех местах, где люди обсуждают чужие ошибки как способ забыть о своих. Это было унизительно, но необходимо: интернет не умеет прощать, он умеет только сохранять и размножать.

Там, где раньше меня называли «талантом», теперь писали слово «опальный» с наслаждением, будто оно не про статус, а про диагноз. Я не читал всё подряд, но некоторые заголовки цеплялись за взгляд, как крючки: «Слив века», «Разоблачение», «Предатель или жертва». Они всё ещё спорили, хотя прошло достаточно времени, чтобы спор стал ритуалом. Никто не знал всей правды, и это, наверное, было даже лучше, потому что правда слишком часто превращается в повод для новой охоты. Я оставался вне системы не потому, что система закрыла дверь, а потому, что однажды я увидел, как легко эта дверь превращается в пасть.

Я тогда работал на людей, которые любили говорить о безопасности так, будто она священна, и одновременно торговали ею как наркотиком. Я сделал то, что делал всегда: вошёл туда, куда нельзя входить, увидел то, что нельзя видеть, и вынес наружу то, что, по их мнению, должно было умереть внутри. Мне казалось, что я поступаю правильно, что свет важнее тени, но система не различает нравственных оттенков – она различает только принадлежность. Я перестал быть «своим» в тот момент, когда доказал, что границы условны. Это и называется опалой: ты не изгнан, тебя просто перестают считать человеком.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на своё отражение в выключенном втором мониторе. Тусклое лицо в стекле выглядело так, будто оно принадлежит кому-то, кто давно не спал и давно не смеялся. Нервность в моих движениях была не из страха, а из привычки к риску; страх давно стал фоном, как шум от проводов в стенах. Я провёл ладонью по волосам, почувствовал, как кожа на пальцах сухая от кофе и времени, и снова наклонился к экрану.

Работа обычно начиналась тихо. Никаких героических взломов, никаких драматичных отсчётов, никакой музыки в голове. Просто список задач, как у любого офисного человека, только вместо совещаний – чужие порты, вместо отчётов – уязвимости, вместо коллег – тишина. Люди любят думать, что хакер живёт в постоянном адреналине, но правда в том, что адреналин убивает внимательность. Моя жизнь была аскезой не потому, что я стремился к чистоте, а потому что только в пустоте слышны слабые сигналы.

Я открыл почту через защищённый клиент, который каждый раз требовал от меня подтверждений, как ревнивый любовник. В ящике было несколько обычных сообщений – счета, уведомления, пара спам-писем, где кто-то пытался продать мне инвестиционное спасение. И ещё одно письмо без темы, с адреса, который выглядел так, будто его собрали из случайных символов, но в случайности всегда есть стиль, если приглядеться.

Я навёл курсор, и на секунду рука задержалась, потому что тело иногда понимает раньше головы. Паранойя – это не болезнь, это форма выживания в мире, где каждый пакет данных может быть взглядом. Я проверил заголовки письма, пробежался по маршруту, по подписи, по меткам времени. Всё было чисто, слишком чисто, как комната, в которой недавно кто-то убрался перед приходом следователя.

Я открыл письмо.

Текст был коротким, но в нём чувствовалась уверенность человека, который не привык просить. «Нужен доступ к архиву Omnicore. Оплата – 250 000. Подробности после подтверждения». Ни имени, ни объяснений, ни попытки произвести впечатление. Просто сумма, от которой у большинства людей изменился бы голос.

Я перечитал цифры ещё раз, не потому что не понял, а потому что пытался почувствовать, что за ними стоит. Суммы такого уровня не предлагают за обычную работу. За обычную работу предлагают меньше и говорят больше. Здесь говорили мало, но это молчание было громким.

Omnicore. Само слово в голове отзывалось металлическим эхом. Корпорация, которая держит инфраструктуру так, будто держит горло миру: дата-центры, облака, узлы связи, архивы, те слои реальности, про которые обычные люди не думают, пока не исчезает связь и не становится ясно, что их жизнь подвешена на тонких волокнах. Omnicore не взламывают ради денег. Omnicore взламывают либо из отчаяния, либо из веры.

Я почувствовал, как внутри поднимается знакомое чувство, которое всегда предшествовало беде: не азарт и не жадность, а одержимость, холодная и ясная, как геометрия. У меня было правило – не связываться с теми, кто предлагает «неприличные» суммы без разговора. Но у меня было и другое правило, старое, выжженное в памяти тем самым скандалом: если система сама протягивает тебе нитку, значит, она хочет, чтобы ты снова вошёл в её лабиринт.

Я открыл поиск, набрал несколько запросов по ключевым словам, посмотрел последние новости, сухие отчёты, корпоративные релизы. Omnicore молчала о своих архивах, как молчат о семейных тайнах. Внутренние документы, исторические метки, устаревшие протоколы, всё то, что обычно прячут глубже всего. Почему кому-то понадобился именно архив? Не текущие данные, не доступ к счетам, не компромат, а архив – то место, где информация лежит не для использования, а для смысла.

Это слово – смысл – я ловил в себе всё чаще в последние годы, и каждый раз оно звучало почти неприлично, потому что в мире технологий смысл считается побочным продуктом. Машины не ищут смысл, они ищут результат. Люди тоже делают вид, что ищут результат, потому что смысл слишком опасен: он заставляет задавать вопросы, на которые нельзя ответить отчётом.

Я закрыл новости и снова посмотрел на письмо. В нём не было угрозы, но в нём была уверенность. Кто-то знал, что я прочту. Кто-то знал, что я не просто умею ломать, но и люблю копаться в старых слоях, как археолог, который ищет не золото, а язык. Я не говорил об этом вслух никому, но это знание было во мне, как инородное тело: убеждение, что в машинных структурах есть скрытая грамматика, что за протоколами и стандартами существует другой уровень – не функциональный, а почти сакральный.

Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к тишине квартиры. Это был странный рефлекс: как будто письмо изменило воздух. Вентилятор системника всё так же работал ровно, холодильник где-то в глубине кухни щёлкнул реле, трубы в стенах отозвались лёгким стоном, но между этими бытовыми звуками я различил ещё один слой – тонкий, едва заметный, будто кто-то далеко-далеко провёл пальцем по струне.

Шум.

Не тот, что идёт от улицы или соседей, а сетевой, электрический, такой, который обычно слышишь только в наушниках, когда линия плохо экранирована. Только сейчас у меня не было наушников, и никакие устройства не должны были давать такого фона. Он был слабым, почти воображаемым, и именно поэтому от него морозило кожу: воображаемые звуки исчезают, когда отворачиваешься, а этот держался, как мысль, которая не хочет уходить.

Я поднялся, подошёл к окну и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Город снаружи не отвечал, он просто существовал в своём стеклянном сне. Я видел свои глаза – внимательные, усталые, слишком живые для того, кто большую часть времени разговаривает с машинами. И где-то в глубине этого отражения мне показалось, что тьма за спиной не пустая, что она слушает вместе со мной.

Я вернулся к столу, сел, положил руки на клавиатуру и набрал ответ, стараясь, чтобы слова выглядели нейтрально, как будто я делаю обычную работу: «Уточните детали. Какой именно архив. Какие сроки. Какая форма доступа». Я не добавил ничего лишнего. Я не спрашивал, откуда они меня знают. Я не спрашивал, почему такая сумма. Эти вопросы слишком часто становятся приглашением к разговору, а разговор – это уже связь.

Перед тем как отправить, я на секунду задержал палец над клавишей Enter и снова прислушался. Шум не исчез. Он будто стал чуть ближе, будто сеть, о которой я думал, услышала, что я думаю о ней, и отозвалась. Я нажал Enter, и письмо ушло, растворившись в инфраструктуре, которая не принадлежит никому и одновременно принадлежит тем, кто умеет её держать.

Я откинулся назад и почувствовал, как в груди пустота шевельнулась, как если бы в ней кто-то проверил резонанс. Это было то самое чувство, с которым я жил с тех пор, как стал опальным: ощущение, что я выпал из общего языка, что мир разговаривает на диалекте, который мне больше не доступен. И всё же где-то там, в глубине машинных слоёв, существовал другой язык, и он манил меня не обещанием денег, а обещанием смысла. Мне следовало бы отказаться, включить здравый смысл, сделать вид, что я взрослый человек, который бережёт свою свободу.

Но свобода, как и безопасность, часто оказывается просто другим названием для одиночества.

Шум в тишине квартиры продолжал звучать, и я понял, что даже если я не возьму этот заказ, он всё равно уже вошёл сюда, как вошли когда-то те утечки и тот скандал, оставившие меня вне системы. Вопрос был только в том, войду ли я сам в эту новую дверь, или она однажды откроется без спроса.