Ответ обычно приходит не сразу, и это тоже часть игры: тебя заставляют посидеть в собственных мыслях, дать им разрастись, чтобы потом любой следующий сигнал воспринимался как облегчение. Я смотрел на пустой экран почты, на тихо мигающий индикатор соединения, и мне казалось, что эта мигающая точка – единственное живое существо в комнате, которое не притворяется. Шум всё ещё держался где-то на границе слышимости, как будто город за стенами дышал кабелями, и каждый вдох проходил через мои трубы, через мои розетки, через мою кожу.

Я заставил себя заняться рутинными вещами, потому что рутина – это спасательный круг, когда вода вокруг становится слишком тёмной. Проверил виртуальные машины, обновил ключи, прогнал автоматические скрипты на предмет незаметных изменений, как будто мог поймать чужое намерение по едва заметному смещению в строке. На секунду подумал о том, что я делаю это так же, как люди протирают зеркала, стараясь не смотреть на себя слишком прямо: если ты достаточно занят отражением, можно не думать о том, кто стоит позади.

Я открыл список клиентов в мессенджере на одном из закрытых каналов и пролистал его без интереса. Там были привычные никнеймы, за которыми стояли то мелкие мошенники, то корпоративные параноики, то те, кто заказывает “проверку на устойчивость” своих систем, а на самом деле хочет проверить, можно ли украсть у конкурента чужие секреты. Меня держали в этих сетях не потому, что я был нужен каждому, а потому, что я был удобен всем: человек без флага, без контракта, без офиса, который за деньги делает то, что другим стыдно даже формулировать.

Я никогда не говорил себе, что я лучше их. Я просто знал, что у меня другой голод. Большинство охотится за данными, как за мясом, а меня всегда интересовал скелет, структура, то, на чём держится смысл. Когда-то это казалось романтикой – желание понять “как устроен мир”, только миром для меня были системы, протоколы, сетевые карты. Потом романтика закончилась тем, что меня выкинули из профессионального круга с формулировкой, которую произносят так же холодно, как медицинский диагноз. И всё же от голода это не лечит.

Шум снова чуть усилился, и я поймал себя на том, что не могу определить, из какой он точки. Он не был направленным, как звук из окна или из соседской квартиры; он был везде одинаково, как если бы сам воздух начал шуршать от напряжения. Я подошёл к розетке, приложил ладонь к стене, не потому что ожидал физического тепла, а потому что хотел убедиться: это не галлюцинация, не игра усталого мозга. Стена была холодной и твёрдой, и в этом была своя утешительная жестокость. Я вернулся к столу и с раздражением понял, что ищу причину там, где, возможно, причина вообще не обязана существовать.

На экране всплыло уведомление о новом сообщении, и я вздрогнул – не от страха, а от того, как быстро тело подстраивается под ожидание. Письмо пришло с того же адреса, и на этот раз тема была, как ни странно, поставлена: “архив”. Слово, которое в обычной переписке выглядит сухо, здесь звучало почти как имя.

“Архив Omnicore, сегмент HERMES. Доступ нужен чтение/копирование, без модификаций. Срок – 72 часа. Контакт и перевод – после согласия. Условия: никакой третьей стороны, никакого шума в публичных сетях. Если согласны – ответьте одним словом.”

Я перечитал всё дважды, как будто искал в этих строках второе дно. Сегмент HERMES – это не просто название; у Omnicore каждый внутренний сегмент назывался так, чтобы звучать как мифология, потому что мифология помогает продавать инфраструктуру так же, как религия помогает продавать страх. Герметичность, посланник богов, быстрые дороги между мирами – они явно любили такие ассоциации. Но меня зацепило другое: им нужен был доступ “чтение/копирование”, будто они не собирались разрушать, а собирались читать. И ещё – эта странная просьба “никакого шума”. Люди, которые заказывают взлом, редко думают о шуме в терминологии безопасности так поэтично. Обычно говорят “без следов”, “тихо”, “незаметно”. Здесь звучало иначе, как будто слово “шум” было не техническим, а каким-то внутренним, почти личным.

Я взглянул на системные часы. Время текло нормально, цифры менялись без пауз, но в голове всё равно шевелилась мысль, что где-то на другом уровне времени уже случилось то, о чём я ещё не знаю. Это чувство иногда приходило ко мне в последние месяцы – не пророчество, а странная логика, будто причинность можно ощупать руками и почувствовать, где она рыхлая. Я решил, что это просто последствие той самой опалы: когда тебя вытаскивают из привычной структуры, ты начинаешь видеть, насколько она условна, и условность прорастает везде, даже в собственном ощущении минут.

Ответить одним словом. Они предлагали сделать выбор так, чтобы он выглядел простым, почти детским, будто да или нет. Но выбор никогда не бывает простым, когда ты знаешь цену дверей.

Я откинулся назад и позволил себе на секунду закрыть глаза. Внутри было пусто, но эта пустота не была спокойствием; она была, скорее, коридором без мебели, где шаги звучат слишком громко. Я подумал о том, как легко было бы отказать, удалить письмо, переключиться на мелкую работу, на безопасные задачи, где риски распределены и привычны. Я даже представил себе этот сценарий: я снова превращаюсь в невидимого специалиста, который чинит чужие замки и не задаёт вопросов, а ночью пьёт кофе и делает вид, что его жизнь – выбор, а не инерция.

Но затем перед внутренним взглядом всплыло слово “архив”, и к нему, как тень, прилипло другое – “язык”. Там, внутри Omnicore, в их слоях памяти, могло лежать не просто старьё, а что-то, что объясняет, почему корпорации так уверенно строят свои храмы из стекла и серверов. Я уже ловил себя на мысли, что хочу увидеть не их данные, а их грамматику, их скрытую молитву, если она у них есть. И это желание было не рациональным; оно было почти телесным, как жажда.

Я открыл терминал и запустил проверку на внешние подключения, чтобы убедиться, что письмо не было наживкой с активной нагрузкой, хотя умом понимал: они бы не стали так грубо. Пробежался по процессам, по сетевым таблицам, по статусам интерфейсов. Всё выглядело нормально, слишком нормально. Я поймал себя на том, что ищу угрозу так же, как человек ищет опухоль, ощупывая собственное тело: чем больше ищешь, тем сильнее кажется, что найдёшь.

Шум стал тоньше, почти исчез, и от этого стало хуже. Мне хотелось, чтобы он был, потому что тогда я мог бы объяснить себе: это техника, это помехи, это город. Когда он уходил, оставалась тишина, в которой любые мысли звучали как чужие шаги.

Я подошёл к зеркалу в коридоре, задержался перед ним на секунду. Лицо было бледным, под глазами – тень, которая не исчезает от сна, потому что она не про сон. Я выглядел как человек, который слишком долго разговаривает с тем, что не отвечает словами. И вдруг я подумал: может, они выбрали меня не за навыки, а за состояние. Может, им нужен был именно опальный, тот, кто уже выпал из нормального языка, потому что ему легче принять другой.

Я вернулся к столу и снова перечитал письмо. “Никакой третьей стороны.” Они заранее отсекали варианты, которыми я обычно страхуюсь: договориться с коллегой, чтобы он подстраховал, оставить копию у доверенного лица, распределить риск. Они хотели, чтобы я остался один на один с Omnicore, как будто это не взлом, а исповедь. “Никакого шума в публичных сетях.” Как будто я мог не выдержать и закричать.

Я усмехнулся, но улыбка получилась механической, без тепла. Кому вообще приходит в голову писать подобные условия? Если это ловушка, то ловушка умная, почти литературная.

Я набрал в ответ одно слово: “Согласен”. Пальцы на секунду задержались, и я почувствовал, как внутри поднимается что-то вроде предвкушения, но не радостного, а того, которое испытываешь перед тем, как открыть дверь в помещение, где уже давно горит свет, хотя ты точно знаешь, что никого там быть не должно. Я нажал Enter.

Письмо ушло, и вместе с ним будто ушёл последний остаток дистанции между мной и этим заказом. Мир не изменился мгновенно, не вспыхнул, не погас, но воздух в комнате стал плотнее, как перед грозой. Шум, который почти исчез, вернулся – на этот раз более уверенно, как если бы кто-то на другом конце линии услышал мой ответ и приблизился.

Через минуту пришло новое сообщение, и на этот раз в нём было больше конкретики, но всё равно оставалась эта странная лаконичность, будто слова здесь – опасный ресурс. “Инструкции: не используйте свои обычные каналы. Ссылка на одноразовый узел ниже. Пароль – после подключения. Оплата – по факту доступа, аванс невозможен. Выход – только через меня. Ошибка – ваша.”

Ссылка была набором символов, похожим на адрес в той части сети, где всё построено на доверии к анонимности и на ненависти к свету. Одноразовый узел означал, что они действительно подготовились: подняли инфраструктуру специально под меня, чтобы я вошёл туда как в заранее построенный тоннель. Пароль – после подключения, значит, они хотели убедиться, что я уже внутри, прежде чем дать ключ. Я почувствовал, как в груди появляется сухое раздражение: они пытались контролировать меня. Это было естественно, но именно это и делало предложение опасным. Контроль всегда начинается с мелочей: с условий, с лаконичных приказов, с “выход – только через меня”.

Я хотел отказаться. Я почувствовал это ясно, как вспышку здравого смысла. Но вместе с этим я понял, что уже поздно: не потому что меня физически заставят, а потому что внутри меня что-то уже приняло этот сюжет как единственно возможный. Опальный живёт так, будто любая дверь может стать последней, и всё равно открывает. Не из храбрости – из привычки к пустоте, которая становится невыносимой.

Я сохранил ссылку в отдельный зашифрованный контейнер, не потому что боялся потерять, а потому что это было похоже на ритуал: дать опасной вещи место, где она будет лежать, как нож в ножнах. Затем я выключил почтовый клиент и на секунду просто сидел, слушая.

Шум теперь был не просто фоном. В нём появились неровности, как в речи, где кто-то подбирает слова. Я поймал себя на мысли, что если очень сосредоточиться, можно услышать в этом электрическом дыхании что-то похожее на ритм, на чужое намерение, на присутствие. Я резко встал, будто хотел стряхнуть с себя эту мысль, и прошёлся по комнате, глядя на монитор, на окно, на тёмные углы, как будто искал, где именно в пространстве поселилось то, что я только что впустил.

В окне отражалась моя фигура, и за моей спиной отражалась комната, такая же тёмная, как до этого. Но на миг мне показалось, что отражение смотрит на меня чуть иначе, чем должно, будто в стекле есть задержка, едва заметный сдвиг, как у плохого видеокодека. Я моргнул, и всё стало нормальным. Я сказал себе, что устал, что кофе слишком крепкий, что паранойя любит такие шутки.

И всё же, возвращаясь к столу, я ощутил, как одержимость внутри меня сжалась в тугой узел, и узел этот был не про деньги и не про риск. Он был про то, что где-то там, за стеклом Omnicore, в архиве под именем посланника, меня ждёт не файл и не доступ, а язык, который, возможно, всегда ждал, когда я снова окажусь достаточно один, чтобы его услышать.

Я не стал подключаться сразу, хотя желание было почти физическим, как зуд под кожей, который можно унять только движением. Опыт научил меня: если кто-то строит для тебя тоннель, то он рассчитывает на твою поспешность, на то, что ты прыгнешь в темноту, не проверив, чьи там руки. Я поднял температуру в комнате чуть выше, чем обычно, не ради комфорта – просто от холода хуже думается, а мне нужно было думать так, будто от этого зависит не только моя шкура, но и сама логика происходящего. Кофе остыл, и я налил себе свежий, потому что ритуалы помогают не скатиться в хаос, даже если ты давно перестал верить в их магию.

Я открыл изолированную машину, ту, которую держал отдельно от всего, как стерильную операционную, где можно вскрывать чужие тела данных, не рискуя заразить свои. Проверил хэш образа, прогнал быстрый тест на целостность, восстановил снапшот, чтобы каждый раз начинать с чистого листа, как будто чистый лист вообще существует. Эта привычка была моим способом говорить миру: ты можешь быть грязным, но я хотя бы попробую сохранить границу между твоей грязью и моей.