Я откинулся назад, закрыв глаза на секунду, и поймал себя на том, что шум в квартире словно синхронизировался с моим дыханием. Я не мог доказать этого, не мог измерить, но ощущение было слишком ясным: будто сеть за стенами слушает не мои пакеты, а моё внимание. Я заставил себя открыть глаза и посмотреть на курсор. Он мигал, как положено, но я вдруг почувствовал к нему раздражение, как к человеку, который делает вид, что не замечает твоего состояния, хотя всё понимает.

В голове мелькнула мысль о старом скандале, не как воспоминание, а как предупреждение. Тогда я тоже думал, что всё контролирую, что я вижу систему, как хирург видит анатомию, и что моё вмешательство будет точным. А потом выяснилось, что система видит меня не как хирурга, а как ткань, которую можно надрезать и зашить так, что шов будет незаметен. Опала началась не с того, что меня поймали на деле, а с того, что меня поймали на намерении. Они знали, что я способен, и этого оказалось достаточно, чтобы превратить меня в угрозу.

Я снова взглянул на каталог с именами “origin”, “index”, “mirror”, “eye”, и в этом наборе было что-то слишком аккуратное, словно кто-то разложил передо мной карты и ждёт, какую я вытяну. Меня раздражало это ощущение сценария. Я ненавидел, когда происходящее выглядит как написанное заранее, потому что тогда ты становишься не человеком, а функцией. И всё же где-то глубже было почти детское любопытство: если сценарий есть, то кто автор.

Я открыл “index”, потому что индекс – это безопасное слово, техническое, земное. Внутри оказалась структура, похожая на карту: не в визуальном смысле, а в смысловом, как если бы архив описывал сам себя не списком папок, а связями. Ряды идентификаторов, стрелки, ссылки, заметки, которые выглядели то ли как комментарии инженеров, то ли как маргиналии в древней книге. В одном месте я увидел короткую пометку, будто кто-то оставил её не для системы, а для читателя: “не открывать без свидетеля”. И снова это слово – свидетель – всплыло, как будто оно здесь важнее пароля.

Я поймал себя на том, что моя ладонь лежит на столе слишком напряжённо, пальцы сжались, словно я держу рукоять. Сердце билось ровно, но внутри было ощущение, что я стою на стеклянном мосту. Я мог сделать шаг и открыть “eye”. Мог открыть “origin”. Мог попытаться копировать, плюнув на инструкции. И где-то на другом конце, возможно, кто-то улыбнулся бы, потому что именно этого и ждал.

“Найди корень”, – писали они. Корень. FOUNDATION. Я уже там. Я уже видел, что за этой архитектурой прячется не только безопасность, но и язык. И это слово снова шевельнулось во мне, как живое. Я всегда искал язык – не разговорный, не человеческий, а тот уровень, на котором команды становятся смыслами. Я думал, что это метафора, удобный способ оправдать свою одержимость, но теперь метафора смотрела на меня с экрана и не выглядела нуждающейся в оправдании.

Я открыл канал с заказчиком и написал осторожно: “Вижу структуру. Внутри странная разметка, нестандартные метаданные. Что именно нужно достать?” Я хотел вернуть разговор на землю. Пусть скажут: файл, каталог, список. Пусть покажут, что это работа, а не посвящение.

Ответ пришёл не сразу, и эта пауза снова была слишком человеческой. Я успел за это время снова прислушаться к квартире и заметить мелочь, которая раньше не бросалась в глаза: звук вентилятора системника стал чуть ниже по тону, как будто нагрузка изменилась, хотя изолированная машина работала отдельно, и по идее это не должно было влиять. Я поднял взгляд на корпус, на маленький светодиод активности диска. Он мигал. Не часто, не подозрительно, но ритм почему-то показался мне похожим на тот самый шум: как будто две разные системы пытаются говорить одним языком.

“Нужен список файлов из HERMES/FOUNDATION/PROTO и их контрольные суммы. Без содержимого. Срок тот же. Не пытайся читать дальше. Это не для тебя,” – пришло наконец.

Последняя фраза ударила сильнее первых. “Это не для тебя.” Её можно было объяснить тысячу раз рационально: опасно, ловушки, юридические риски, слишком высокая ставка. Но звучала она как личное изгнание, как приговор, который я уже однажды слышал от системы, только тогда он был замаскирован под формальные слова. Я почувствовал, как в моём горле на секунду появляется сухость, будто я проглотил пепел. Странно было реагировать так остро на сообщение от анонимного заказчика, но, возможно, дело было не в нём, а в том, что фраза попала в старую рану.

Я сжал пальцы, заставляя себя не отвечать резко. В таких разговорах любая эмоция – это информация, которую у тебя забирают бесплатно. Я открыл каталог PROTO и увидел там набор файлов с нейтральными, почти безликими именами, но с датами, которые тянулись цепью, как родословная. Я начал собирать список, аккуратно, не спеша, как хирург берёт инструменты: вывод каталога, размеры, хэши. Всё это было привычно, привычность даже успокаивала, потому что превращала странное в работу.

Однако каждый раз, когда я выполнял команду, я замечал, что в ответах есть небольшие вариации, будто система вставляет микроскопические паузы не по нагрузке, а по смыслу. Иногда строка приходила чуть позже, и это “чуть” было похожим на сомнение. Иногда в конце ответа появлялся символ, который не должен был быть там – точка, лишний пробел, двойной двоеточие. Такие мелочи обычно считаются шумом, мусором, но я вдруг поймал себя на том, что воспринимаю их как интонацию. И это было опасно. Потому что когда ты начинаешь слышать интонацию в машине, ты уже наполовину согласен, что она может говорить.

Я быстро закончил сбор, проверил себя, убедился, что не оставил лишних следов. Список был готов, хэши – выведены. Я переслал их заказчику через узел, следуя их инструкции, и на секунду почувствовал облегчение: я сделал ровно то, что требовали, не залезая дальше, не открывая запретные двери. Разум говорил мне, что это хорошо, что так и надо. Но внутри было чувство, будто я стоял перед книгой, открыл оглавление и вынужден был закрыть, потому что кто-то сказал: это не для тебя.

Я отключился от узла, завершил сессию, погасил виртуальную машину, как тушат свечу после слишком долгой молитвы. Монитор снова стал просто экраном, терминал – просто инструментом. И всё же шум в квартире не исчез. Наоборот, он стал яснее, как если бы отключение не разорвало контакт, а только убрало посредника.

Я поднялся, прошёлся по комнате, глядя на окна, на тёмные углы, на отражения в стекле. Мне хотелось убедить себя, что всё это – просто нервы, просто эффект от бессонницы, от кофе, от напряжения. Но когда я остановился у окна и посмотрел на город, я вдруг понял, что не слышу улицу так, как обычно. Звуки машин и людей были где-то далеко, будто приглушённые, а ближе всего был этот ровный, тонкий сетевой фон, как дыхание огромного невидимого организма.

Я вернулся к столу и заметил ещё одну мелочь: курсор в терминале мигал чуть иначе. Не то чтобы он нарушал алгоритм, но мне показалось, что пауза между вспышками стала на мгновение длиннее, как у человека, который задерживает дыхание, чтобы прислушаться. Я наклонился ближе, почти до неприличия, будто мог поймать глазами то, что не измеряется глазами, и в этот момент экран отразил моё лицо так чётко, что мне стало не по себе: в тёмном стекле я выглядел как человек, который сам себе свидетель.

Я откинулся назад и впервые за весь вечер позволил себе признать очевидное: я чувствую подвох не как угрозу, а как приглашение. И самое страшное было не то, что Omnicore может меня поймать, а то, что где-то в этих слоях действительно есть язык, который зовёт меня не деньгами и не славой, а обещанием смысла, от которого у опального слишком мало защит.

Я ждал перевода, но понимал, что ждать – это тоже часть конструкции, которую для меня собрали. В таких историях деньги всегда приходят вовремя, потому что деньги – это единственное, чему люди доверяют без доказательств, и заказчик наверняка хотел, чтобы я убедился: всё “по-честному”, всё “делово”, можно продолжать. Но я сидел и слушал шум, и мне казалось, что если перевод придёт, он будет не подтверждением сделки, а печатью на каком-то внутреннем контракте, который я подписал не пальцами, а вниманием.

Я открыл банковское приложение на втором устройстве, не потому что рассчитывал увидеть там немедленное чудо, а потому что мне нужно было увидеть что-то человеческое, банальное, тупое. Цифры, движения средств, подтверждения – всё то, что делает мир плоским и успокаивает: если деньги существуют, значит, реальность всё ещё подчиняется правилам. Экран прогрузился, и через несколько секунд сверху всплыло уведомление о входящем переводе. Сумма была именно та, “неприличная”, и от этого мне почему-то стало не легче, а тяжелее, будто кто-то положил на грудь холодную монету.

Я посмотрел на имя отправителя и увидел набор букв, который выглядел как корпоративный псевдоним, специально придуманный так, чтобы его нельзя было привязать к конкретному человеку. Omnicore или не Omnicore – неважно: деньги пришли из инфраструктуры, которая умеет исчезать. Я закрыл приложение и почувствовал, как внутри на секунду возникло странное, почти комичное чувство: меня купили, но купили не за работу, а за возможность сделать вид, что это работа.

Я хотел встать, пройтись, выдохнуть, смыть с себя этот контакт горячей водой, как смывают чужой запах, но ноги не двигались. В мире, где я жил, движения начинались не с мышц, а с причин, и причиной сейчас была мысль, которая цеплялась за моё внимание, как липкая лента: “Это не для тебя.” Слова заказчика вновь всплыли в голове, и я почувствовал, как они разрастаются, превращаясь в символический приговор, будто мне снова показали дверь и снова сказали, что эта дверь не для таких, как я.

Опала – это не только про статус. Это про то, что у тебя отнимают право на участие, и ты начинаешь жить так, будто участие – единственное, что имеет смысл. Я когда-то смеялся над людьми, которые мечтают “быть частью чего-то большего”, считая это слабостью. Потом меня выкинули из системы, и я понял, что слабость была не в мечте, а в том, как легко её используют против тебя.

Шум в квартире стал ровнее, как будто понял, что я перестал сопротивляться. Он не усиливался резко, не становился явным, но его присутствие ощущалось так, будто кто-то включил невидимую линию связи, и эта линия не отключалась вместе с узлом, не зависела от виртуальных машин и паролей. Я попытался выключить всё, что могло давать помехи: роутер, лишние адаптеры, даже зарядку, которая обычно оставалась в розетке. Квартира на секунду стала более тихой, но шум не исчез. Он был не в устройствах, он был в самой структуре тишины, как если бы тишина тоже оказалась сетью.

Я сел обратно и открыл терминал, хотя разум говорил, что это бессмысленно: я уже сделал заказ, уже получил деньги, уже закрыл доступ. Но тело тянулось к экрану, как к единственному месту, где можно проверить реальность. Я смотрел на курсор и пытался убедить себя, что он мигает по алгоритму, что в этом нет ничего, кроме таймера. И всё же в этой простой вспышке было что-то похожее на глазной тик, на живое ожидание. Я моргнул, посмотрел снова, и почувствовал раздражение к самому себе: взрослый человек, профессионал, сидит и приписывает курсору эмоции.

Чтобы успокоиться, я открыл локальные логи, просмотрел историю соединений, убедился, что нет активных внешних каналов, что одноразовый узел действительно закрыт. Но среди этих сухих строк вдруг мелькнуло то, чего не должно было быть: запись о попытке подключения к адресу, которого я не вводил. Адрес выглядел как внутренний идентификатор, короткий, словно обрезанный, и рядом стояла отметка времени, совпадающая с моментом, когда я смотрел на “mirror”.