Лоуренс расхаживал взад-вперед по темной комнате: окна были закрыты деревянными ставнями. Заложив руки за спину, он перемещался из угла в угол, задевая светлой макушкой потолочную балку; у него под ногами то и дело жалобно поскрипывали шаткие плитки пола. Домишки южан строились явно не для огромных канадцев вроде Лоуренса. Левая рука Камиллы нерешительно бегала по клавишам, ища нужный ритм.

– Знать бы, кто из них, – задумчиво произнес Лоуренс. – Кто из волков.

Перестав играть, Камилла повернулась к нему:

– Кто из них? Ты думаешь так же, как все? Что это один волк?

– Они часто охотятся в одиночку. Надо взглянуть на раны.

– А овцы где?

– В холодильной камере, их мясник забрал.

– Он что, собирается их продавать?

Лоуренс усмехнулся и покачал головой:

– Нет. “Нельзя есть дохлых животных” – так он сказал. Это для экспертизы.

Камилла задумалась, приложив палец к губам. Ей и в голову не приходило, что следовало бы выяснить, что это за зверь. Она не верила в слухи о монстре. Это были просто волки, вот и все. Но Лоуренс, судя по всему, считал, что в этих нападениях виновато какое‐то одно животное со своим именем и своим обликом.

– И кто же из них? Ты знаешь?

Лоуренс пожал мощными плечами, развел руками.

– Взглянуть на раны, – повторил он.

– И что это тебе даст?

– Размеры. Пол. Вероятность велика.

– Ты кого‐то подозреваешь?

Лоуренс прикрыл лицо ладонями.

– Сибелиуса, того, огромного, – пробормотал он, почти не размыкая губ, словно стыдился, что кого‐то напрасно оговаривает. – У него отобрали территорию. Маркус, он молодой и наглый. Сибелиус наверняка обозлился. Я его не видел уже несколько недель. А он крутой, этот парень, на самом деле крутой. Tough guy. Мог захватить новую территорию.

Камилла поднялась, обняла Лоуренса за плечи:

– Если это он, что ты можешь сделать?

– Усыпить его, закинуть в грузовик и увезти в Абруццкие Апеннины.

– А что скажут итальянцы?

– Они не такие. Гордятся своим зверьем.

Камилла встала на цыпочки, поцеловала Лоуренса в губы. Молодой человек опустился на колени и крепко обхватил ее. Может, наплевать на этого дурацкого волка и провести так всю жизнь – в этой комнате, вдвоем с Камиллой?

– Ну, я пошел, – вздохнул он.

После бурной дискуссии в кафе Лоуренса наконец согласились пустить в холодильную камеру. Траппер, как его здесь называли, – а кто он такой, как не зверолов, или траппер, как говорят в Америке, если всю жизнь шатается по канадским лесам, – теперь, похоже, переметнулся к противникам. Никто впрямую не сказал ему, что его считают предателем. Просто никто не решился. Потому что в глубине души все чувствовали, что он, с его опытом, силой и смелостью, им еще пригодится. В маленькой деревушке нельзя было не считаться с такой приметной личностью. Тем более что парень имел дело с гризли, причем был с ними на равных. Значит, волки для него вроде забавы. Вот и не знали теперь, с какой стороны к трапперу подступиться, поговорить с ним или лучше не стоит. Впрочем, какая разница, ведь сам траппер предпочитал отмалчиваться.

Под неусыпным наблюдением мясника Сильвена и столяра Жерро Лоуренс неторопливо осмотрел овец: у одной не хватало ноги, у другой возле шеи был вырван большой кусок мяса.

– Следы зубов нечеткие, – пробормотал он. – Сместились.

Лоуренс жестом показал, что ему нужна линейка. Ни слова не говоря, Жерро сунул ему в руку столярный метр. Лоуренс что‐то измерил, подумал, потом снова принялся мерить. Через некоторое время поднялся, махнул рукой, и мясник одну за другой перетащил овец обратно в холодильную камеру, захлопнул тяжелую дверь и опустил ручку.

– Что скажешь? – спросил он.

– Думаю, один и тот же зверь.

– Большой?

– Здоровенный самец. Пока это все.

Был уже вечер, но десятка полтора жителей деревни никак не расходились, собравшись маленькими группами на площади вокруг фонтана. Они словно не решались отправиться спать. В каком‐то смысле они, не сговариваясь, уже вышли в дозор. Вооружившись, охраняли деревню: мужчинам это нравилось. Лоуренс подошел к столяру Жерро, сидевшему в одиночестве на каменной скамье: казалось, тот о чем‐то мечтает, уставившись на свои грубые башмаки. Впрочем, он, вероятно, ни о чем и не мечтал, а просто разглядывал свои грубые башмаки. Столяр был человек мудрый, молчун, не забияка, и Лоуренс его уважал.

– Значит, завтра ты снова пойдешь в горы, – задумчиво произнес Жерро.

Лоуренс кивнул.

– Будешь искать волков?

– Да, как и остальные. Они, наверное, уже приступили.

– Ты знаешь, что это за зверь? У тебя есть какие‐нибудь соображения?

Лоуренс поморщился:

– Может, новый.

– С чего ты взял? Тебя что‐то смущает?

– Его размеры.

– Он действительно большой?

– Не то слово, слишком большой. Зубная дуга очень широкая.

Жерро уперся локтями в колени, прищурился и внимательно посмотрел на канадца.

– Так, значит, черт побери, это правда? – пробормотал он. – Все, что они говорят? Что это необычный зверь?

– Не такой, как все, – ровным голосом произнес Лоуренс.

– Может, ты плохо промерил, траппер? Подумаешь, размеры! Они никогда не бывают точными.

– Да, зубы могли соскользнуть. Мог не сразу крепко вцепиться. Тогда следы будут больше.

– Вот видишь.

Мужчины надолго замолчали.

– Но все же очень большой, – произнес Лоуренс.

– Похоже, ему предстоит хорошенько размяться, – заметил столяр, оглядев площадь, где мужчины переговаривались, держа руки в карманах и сжимая кулаки.

– Не говори им.

– Да они сами уже все друг другу сказали. Что думаешь делать?

– Поймать его раньше, чем они.

– Понимаю.

В понедельник на рассвете Лоуренс сложил рюкзак, закрепил его на багажнике мотоцикла и приготовился ехать в Меркантур. Вести наблюдение за любовными играми юных Маркуса и Прозерпины, попытаться найти Сибелиуса, проследить за перемещениями стаи, проверить, кто из животных на месте, кого нет, подкормить престарелого Августа, а кроме того, поискать Электру, молодую самку, о которой уже больше недели не было ни слуху ни духу. Он собирался также пройти за Сибелиусом на юго-восток, до самой деревни Пьерфор, где было совершено последнее нападение.

Глава 5

Два дня Лоуренс шел по следу Сибелиуса, останавливаясь лишь ненадолго передохнуть в старой овчарне, где можно было укрыться от палящих лучей проклятого южного солнца, но так и не смог обнаружить волка. Канадец постоянно держал под контролем территорию площадью около двадцати двух квадратных километров, исходив ее вдоль и поперек в тщетных попытках найти останки растерзанных овец. Никогда еще Лоуренс так всерьез и надолго не изменял своей страсти к огромным канадским медведям и вынужден был признать, что за последние полгода кучка тощих и облезлых европейских волков оставила глубокий след в его сердце.

Он увидел Электру, когда осторожно пробирался по тропинке, проложенной по самому краю крутого обрыва: раненая молодая волчица лежала внизу. Лоуренс попытался оценить свои шансы добраться до дна расщелины, куда свалилась волчица, а главное, прикинуть, сможет ли он в одиночку оттуда выбраться. Все служащие Меркантурского заповедника разбрелись по территории, и помощи пришлось бы ждать очень долго. Ему понадобилось больше часа, чтобы добраться до животного, шаг за шагом продвигаясь вниз под нещадным жгучим солнцем. Волчица крайне ослабела; она дала себя осмотреть, не пришлось даже принимать меры, чтобы защититься от ее зубов. У нее была сломана лапа, она несколько дней не ела. Лоуренс уложил ее на брезент и взвалил на плечо. Животное, хоть и исхудало до предела, все же тянуло килограммов на тридцать: для взрослого волка вес ничтожный, но изрядная тяжесть для человека, карабкающегося вверх по крутому склону. Лоуренс едва дополз до тропинки и полчаса приходил в себя, растянувшись в тени и положив руку на волчицу, чтобы она все время чувствовала, что ее не оставят подыхать в одиночестве, как в первобытные времена.

В восемь вечера он доставил волчицу в помещение, приспособленное под лечебницу.

– Ну что, внизу скандал? – осведомился ветеринар, перенося животное на операционный стол.

– По поводу?

– По поводу загрызенных овец.

Лоуренс кивнул:

– Надо, чтобы кто‐нибудь это прекратил, пока они не добрались сюда. Перебьют всех зверей.

– Ты опять уходишь? – спросил ветеринар, увидев, как Лоуренс рассовывает по карманам хлеб, колбасу, бутылку воды.

– Дела есть.

Да, ему еще нужно поохотиться, чтобы было чем накормить старика Августа. Неизвестно, сколько на это уйдет времени. Ведь Лоуренс, как и волк-патриарх, тоже иногда промахивался.

Он оставил записку Жану Мерсье. Они не встретятся сегодня вечером, Лоуренс планирует заночевать в старой овчарне.

На следующее утро, около десяти, когда он собирался отправиться на север и продолжить поиски, ему позвонила встревоженная Камилла. Она говорила так торопливо, что Лоуренс понял: разгорелся нешуточный скандал.

– Опять началось, – сообщила Камилла. – Бойня в Экаре, у Сюзанны Рослен.

– В Сен-Викторе? – Голос Лоуренса сорвался на крик.

– У Сюзанны Рослен, – повторила Камилла. – Там, в деревне. Волк загрыз пять овец и еще трех поранил.

– Сожрал прямо на месте?

– Нет, вырвал большие куски, как и в других случаях. А вообще не похоже, чтобы он нападал от голода. Кстати, ты видел Сибелиуса?

– Никаких следов.

– Тебе надо вернуться в деревню. Сюда заявились двое из жандармерии^[1], но Жерро говорит, что они ничего не смыслят и не смогут нормально осмотреть животных. А ветеринара вызвали неведомо куда: там кобыла должна ожеребиться. Все орут, все возмущаются. Черт возьми, Лоуренс, может, все‐таки вернешься?

– Через два часа, в Экаре.

Сюзанна Рослен сама руководила овечьей фермой в Экаре, на западном конце деревни, и, как поговаривали, вела дело железной рукой. Держалась она сурово, ухватками напоминала мужчину, и жители кантона побаивались и уважали эту высокую полную женщину, хотя кроме ближайшего окружения никто не жаждал с ней общаться. Все находили, что она слишком груба, слишком несдержанна на язык. Да к тому же слишком некрасива. Рассказывали, что лет тридцать назад какой‐то заезжий итальянец соблазнил ее, и она решила уехать с ним, несмотря на запрет отца. Соблазнил‐то он ее по полной программе, вы же понимаете, уточняли местные сплетники. Но жизнь сложилась так, что Сюзанна даже не успела побороться за свое счастье: итальянец исчез, и его след затерялся где‐то у него на родине, а вскоре в один год умерли родители девушки. Рассказывали, что предательство возлюбленного, стыд и одинокая жизнь без мужчины ожесточили Сюзанну. А еще – что провидение, в отместку за грех, сделало ее такой мужеподобной. Другие, правда, говорили, что это не так, что Сюзанна с малолетства была мужеподобной. Наверное, по всем этим причинам Камилла так привязалась к Сюзанне, которая в запальчивости бранилась как извозчик, и ее изощренные ругательства приводили девушку в восторг. Благодаря матери она в свое время усвоила, что умение не стесняться в выражениях – это часть искусства жить, кроме того, профессионализм Сюзанны в этой области произвел на Камиллу неизгладимое впечатление.

Примерно раз в неделю девушка приходила на ферму за продуктами: Сюзанна собирала ей коробку, Камилла расплачивалась. Всякому, кто переступал границы Экара, следовало забыть о нелестных комментариях и шутках по поводу Сюзанны Рослен: пять человек, мужчин и женщин, работавших в Экаре, готовы были отдать жизнь за свою хозяйку.