Камилла шла по каменистой дороге, взбиравшейся среди террас к самому дому, высокому и узкому каменному строению с низким дверным проемом и асимметричными, маленькими, как бойницы, окнами. Ей подумалось, что обветшалая крыша держится только благодаря таинственной силе взаимного притяжения черепиц, связанных друг с другом духом корпоративной солидарности. Нигде никого не было видно, и девушка прошла к длинной овчарне, прилепившейся к склону в пятистах метрах выше дома. Еще издали она услышала раскаты могучего голоса Сюзанны Рослен. Ослепленная ярким солнцем, Камилла прищурилась и разглядела двоих жандармов в голубых форменных рубашках, потом мясника Сильвена, суетившегося поблизости. Если речь шла о мясе, он считал своим долгом присутствовать.

Чуть в стороне, у стены овчарни в величественной неподвижности застыл Полуночник. Камилле прежде не доводилось видеть его вблизи: старейший из экарских пастухов почти никогда не разлучался со своими овцами. Говорили, что он живет в ветхом сарае рядом с отарой, однако это никого не удивляло. Камилла не знала его настоящего имени, но, как она поняла, все звали его Полуночником, потому что он даже ночью спал очень мало, сторожа и оберегая овец. Тощий и прямой, с длинными седыми волосами, он надменно посматривал вокруг, опустив стиснутые кулаки на тяжелый посох, точно вросший в землю; его по праву можно было назвать “величественным старцем”, и Камилла даже засомневалась, не сочтет ли он дерзостью, если она к нему обратится.

По другую сторону от Сюзанны, держась так же прямо, как Полуночник, и словно подражая ему, стоял молодой Солиман. Глядя на этих двух застывших рядом с Сюзанной стражей, можно было подумать, что они только и ждут ее сигнала, чтобы ринуться вперед и одним взмахом посоха разметать толпу воображаемых врагов, идущих на приступ. Впрочем, так только казалось. Полуночник просто стоял в привычной позе, а Солиман, не зная, как следует себя вести в подобных трагических обстоятельствах, брал пример со старика. Сюзанна вела бурные переговоры с жандармами, они вместе заполняли протокол. Растерзанных животных отнесли в тень, под крышу овчарни.

Заметив Камиллу, Сюзанна положила тяжелую ладонь ей на плечо и встряхнула.

– Было бы очень кстати, чтобы он сюда сейчас приехал, этот твой траппер, – произнесла она. – Он бы нам все сказал. Уж он‐то лучше в этом понимает, чем те два придурка: совсем не въезжают, черт бы их драл!

Мясник сделал попытку вмешаться.

– Заткнись, Сильвен, – оборвала его Сюзанна. – Ты тоже ни хрена не смыслишь, как и все остальные. Да ладно, что уж там, я к тебе не в претензии, это ведь не твоя работа.

Никто, казалось, не обиделся, а жандармы как заведенные продолжали тупо заполнять листы протокола.

– Я ему позвонила, – сказала Камилла. – Он скоро приедет.

– Может, потом у тебя найдется минутка… В уборной труба подтекает, хорошо бы починить.

– У меня нет с собой инструментов. Попозже, ладно, Сюзанна?

– Пойдем, девочка, я пока тебе покажу, что здесь приключилось. – Сюзанна ткнула толстым пальцем в сторону овчарни. – Будто дикари совершали жертвоприношение.

Прежде чем войти в низкую дверь овчарни, Камилла робко и почтительно поздоровалась с Полуночником и крепко пожала руку Солиману. С этим молодым человеком она познакомилась давно: он словно тень повсюду следовал за Сюзанной, помогая ей во всем. Рассказали Камилле и его историю.

Это была первая история, которую ей поведали сразу после приезда сюда, причем так, словно дело не терпело отлагательств: у них в деревне есть чернокожий. Он появился двадцать три года назад, и, похоже, за это время жители так и не оправились от изумления. Как гласила легенда, чернокожего младенца нашли на пороге церкви в корзине из‐под инжира. Никто никогда не видел ни одного чернокожего ни в Сен-Викторе, ни в окрестностях, и жители деревни решили, что ребеночка сделали в Ницце или еще в каком‐нибудь городе, а там, сами знаете, бывает всякое, в том числе и черные младенцы. Однако этот малыш оказался именно здесь, на паперти храма Пресвятой Девы Марии в Сен-Викторе, и орал как потерянный – впрочем, он таким и был. В то раннее утро большинство местных жителей собрались вокруг корзины из‐под инжира и в полном недоумении взирали на совершенно черного младенца. Потом к нему нерешительно потянулись женские руки, подхватили его и попытались укачать, успокоить. Люси, хозяйка кафе на площади, первой решилась осторожно поцеловать малыша в измазанную слюной и соплями щечку. Но того ничто не могло успокоить, он по‐прежнему плакал, заходясь в крике. “Бедный негритеночек, он голодный”, – изрекла какая‐то старушка. “Он обмарался”, – предположила другая. Тут, раздвинув ряды зевак, к малышу тяжелой походкой приблизилась толстуха Сюзанна, схватила его и прижала к себе. Тот мигом затих и уронил головку на ее необъятную грудь. И тут же, как в волшебных сказках, где в роли принцесс выступают толстые Сюзанны, все признали очевидное: чернокожий младенец отныне безраздельно принадлежит хозяйке Экара. Люси говорила, что ей до самой смерти не забыть, как Сюзанна сунула палец младенцу в рот и оглушительно гаркнула:

– Что застыли, придурки, живо осмотрите корзину! Может, там есть записка!

На дне действительно оказалась записка. Кюре, поднявшись на ступеньки и торжественно воздев руку, дабы призвать к тишине, принялся громко ее читать: “Пажалста, позаботися о нем…”

– Поразборчивей нельзя, придурок? – заорала Сюзанна, продолжая баюкать малыша. – Ничего не слышно!

– “Пажалста, позаботися о нем, хорошо позаботися, – послушно повторил кюре. – Звать Солиман Мельхиор Самба ДИАВАРА. Скажити ему, мать добрая, а отец злой, как болотный демон. Заботися его любити, пажалста”.

Сюзанна вплотную подошла к кюре и принялась через его плечо читать записку. Потом забрала влажную от мочи бумажку и спрятала в карман мешковатого платья.

– Солиман Мельхиор, а дальше черт разберет, как его там! – усмехаясь, язвительно произнес Жермен, дорожный рабочий. – Что за имечко? Тарабарщина какая‐то! Разве нельзя было назвать его Жераром, как нормального человека? Откуда она такая взялась, его мамаша? Может, из бедра Юпитера?

Все еще немного посмеялись, но недолго. Люди в Сен-Викторе, объяснила Люси, все же не полные дураки и, когда нужно, умеют сдерживать чувства. Не то что жители Пьерфора: о них и слова доброго не скажешь.

Пока разбирались с запиской, малыш, прижавшись черной головкой к плечу великанши Сюзанны, вел себя тихо. Сколько ему тогда было? Месяц, не больше. А кого он любил? Сюзанну, кого ж еще! Вот ведь она какая – жизнь.

– Ладно, если кто его станет разыскивать, он будет в Экаре, – заявила Сюзанна, растолкала народ на крыльце и удалилась.

Тем дело и кончилось.

Никто не пытался разыскивать маленького Солимана Мельхиора Самбу Диавару. Иногда люди строили предположения, что бы было, если бы настоящая мать объявилась и захотела его забрать. С того исторического момента – в деревне это событие называли “чудом на паперти” – Сюзанна всем сердцем привязалась к малышу, и жители деревни сомневались, что она отдала бы его без боя. Года через два нотариус убедил ее в том, что нужно заняться документами мальчика. Усыновить его она не имела права, но могла в законном порядке оформить опеку над ним.

Так малыш Солиман и стал сыном Сюзанны Рослен. Она растила его, как принято в ее родном краю, но тайком воспитывала как африканского принца, поскольку была убеждена, что ее мальчик – изгнанный незаконный отпрыск короля могущественной африканской страны. Он вырос очень красивым, ее малыш, прекрасным, как звезда, и даже еще лучше. Так вышло, что к двадцати трем годам Солиман Мельхиор одинаково хорошо разбирался как в отжиме оливкового масла, пасынковании томатов, особенностях выращивания нута и переработке навоза, так и в традициях и обычаях великого Черного континента. Полуночник обучил его всему, что знал об овцах. А все свои сведения об Африке, ее счастливых и горестных временах, ее сказках и легендах он почерпнул из книжек, которые ему усердно читала Сюзанна, с годами ставшая авторитетнейшей специалисткой по Африке.

Сюзанна и поныне следила за всеми серьезными документальными телепрограммами, чтобы мальчик получал полезную информацию об Африке, будь то история с аварией бензовоза где‐то в Гане, или репортаж о зеленых макаках в Танзании, или сюжеты о многоженстве в Мали, о диктаторах, гражданских войнах, государственных переворотах, возникновении и расцвете Бенинского царства.

– Соль, – окликала она юношу, – пошевеливайся, беги сюда, тут по телевизору твою родину показывают!

Сюзанна так и не разобралась в том, откуда родом Солиман, поэтому она предпочитала думать, что ему принадлежит вся черная Африка. Поэтому не могло быть и речи о том, чтобы Солиман пропустил хоть одну из документальных программ. Только однажды, в семнадцать лет, молодой человек позволил себе взбунтоваться:

– В гробу я видал этих типов, что охотятся на кабанов, ну как их… на бородавочников.

Тогда Сюзанна в первый и последний раз отвесила ему крепкую оплеуху:

– Не смей так говорить о своей родине!

И поскольку Солиман едва не расплакался, заговорила с ним как можно ласковее, положив большую руку на его худенькое, еще детское плечо.

– Многим на родной край наплевать, Соль. Человек родился там, где родился. Но ты постарайся о предках не забывать, так ты сможешь не потеряться в этой дерьмовой жизни. А вот отмахиваться от них – это плохо. Отмахнуться, плюнуть на них и забыть – так поступают только те, кто много о себе воображает, они, мол, сами собой появились на свет, без отца и матери. Что говорить, и такие идиоты встречаются. Но у тебя‐то есть Экар, да еще вся Африка в придачу. Возьми все, и будет у тебя сразу две родины.

Солиман проводил Камиллу в овчарню, показал рукой на окровавленных животных, лежащих на полу. Девушке не захотелось подходить ближе.

– А что говорит Сюзанна? – спросила она.

– Сюзанна считает, что это не волки. Говорит, если на них думать, мы ни до чего не додумаемся. Она сказала так: этот зверь нападает, потому что ему нравится убивать.

– Она за то, чтобы устроить облаву?

– Она вообще не хочет, чтобы устраивали облаву. Она думает, его здесь нет, он в другом месте.

– А Полуночник?

– Полуночник в трауре.

– Он за облаву?

– Не знаю. С тех пор как он обнаружил этих овец, его как заклинило.

– А ты что думаешь, Солиман?

В эту минуту в овчарню вошел Лоуренс, протирая глаза и безуспешно пытаясь свыкнуться с темнотой. Да, он все‐таки прав, французы такие нечистоплотные: помещение насквозь пропиталось запахом грязной шерсти и мочи. Следом за Лоуренсом шла Сюзанна – она, по его мнению, тоже крайне неприятно пахла, – а за ней на почтительном расстоянии шествовали оба жандарма, а также мясник, которого Сюзанна тщетно пыталась спровадить.

– Только у меня есть холодильная камера, а значит, мне этих овец и увозить, – отрезал он.

– Черт, навязался на мою голову, – сердито проворчала Сюзанна. – Полуночник закопает их здесь, в Экаре, похоронит с почестями, как павших на поле боя.

Сильвену пришлось смириться, но он все же последовал за Сюзанной. Полуночник остался у дверей. Он нес стражу.

Лоуренс поздоровался с Солиманом, опустился на колени рядом с трупами овец. Он их перевернул, осмотрел раны, раздвинул окровавленную шерсть, пытаясь найти четкие отпечатки зубов. Подтащил поближе к двери молодую овцу, внимательно изучил след от смертельного укуса на ее горле.

– Соль, принеси лампу. Посвети ему, – приказала Сюзанна.

Лоуренс склонился к ране в желтом пучке света.

– Следы малых коренных зубов едва заметны, а клыки вошли глубоко, – пробормотал он.

Он подобрал с пола соломинку и погрузил ее в сочащееся кровью отверстие с краю.

– Что ты там ковыряешь? – забеспокоилась Камилла.

– Зондирую рану, – невозмутимо ответил Лоуренс.

Канадец вытащил соломинку и отметил ногтем глубину раны. Молча передал Камилле соломинку, взял другую и промерил среднюю часть раны. Потом быстро поднялся и вышел на свежий воздух, все так же зажимая соломинку ногтем большого пальца.

– Теперь делай с ними, что хочешь, – бросил он Полуночнику.

Тот молча кивнул.