Да, приглашение его на Совет Старейшин можно было бы считать ошибкой. Вероятно, что не стоит доверять человеку, который не прожил вместе с нами и… А сами-то мы друг с другом сколько прожили? То-то! По моим подсчётам, ещё и месяца не прошло.

Без доверия никак. Приходится. Пусть и следует жить по правилу: «доверяй, но проверяй!» И за Лисьяром присматривают все те, кому я доверился раньше. Пока нареканий по нему никаких. А вот как специалист по сообществу бродников он просто необходим на нашем совещании.

– Чтобы спокойно жить на Дону и не бояться гнева ордынцев, достаточно стать бродниками. После того предательства, что бродники сотворили, после битвы на реке Калке, они помогали ордынцам во всём. Они и разведывали русские земли, рассказывали о князьях, о числе ратников, переправляли ордынские отряды для разведки, имели запас травы и овса для ордынских коней… – говорил Лисьяр.

– Отчего же ты говоришь за них? Али ты не такой же? – это спросила Любава. – Ратмир! Отчего он с нами, коли ворогам нашим…

– На то мое решение, – строго сказал я, не желая еще в чем-то убеждать, уж тем более, оправдываться.

Всё-таки рано ей в серьёзных разговорах принимать участие. Думает девка, скорее, не своей головой, хотя она у неё и вполне разумная, а эмоциями.

Подробностей не знаю, но вроде бы там вышло что-то – один из отроков, которых привёл с собой Лисьяр, попробовал ухаживать за первой красавицей нашего поселения.

Ну и само собой он нарвался на гнев ревнивого итальянца, Лучанки нашего. Ну подрались парни из-за девчонки, не считаю это такой уж серьёзной проблемой, которая может повлиять на всё наше общежитие. Но Любава затаила злобу и на Лисьяра, и на всех, с кем он пришёл. Там-то всего синяк под глазом у Лучана.

Между тем, после моего кивка, Лисьяр продолжал.

– Я жил среди бродников, но никогда себя к ним не причислял. Я охотился и выживал, кормил свою семью. Это вам и предлагает наш голова. И я поддерживаю те предложения, – решительно и вполне жёстко сказал Лисьяр.

Если бы он проявлял такую же принципиальность и жёсткость, так, может быть, не отдал бы поселение соседей на откуп Врану. Или это Вран – ещё тот хитрец и боец, что ему противостоять сложно. Сложно, но у меня есть мысли, что это необходимо будет сделать. Вот ещё бы где найти человек пять добрых ратников, то решился бы. А не нашел ли я этих недостающих воинов? Как там красавица в кожаных штанах? Переоделась? Тьфу ты…

– А может, сие и есть решение доброе? – почесав бороду, задумчиво произнёс Макар. – Можно и поклониться врагу своему, ордынцу, но так, чтобы, уже на следующий день горло ему перерезать. Такие поклоны лукавы и бесчестны. Не каждый примет. Токмо как иначе бить ворога я не ведаю. И людям говорить про то, что бить кого намереваемся пока и не след.

Выискался мне тут боец! Его как раз-таки привлекать к подобным операциям, что рождаются у меня в голове, не стоит. Хотя арбалет в руках держит, копьем, видел, неплохо орудует, не гляди, что старик. Так что боевая единица, как есть. Но только отсиживаться в обороне.

– Все разумение имеют, что о нашем разговоре нельзя никому говорить? На том поклянётесь на крестах, на том поклянётесь на оберегах, здоровьем своим, своих детей, всем, чем я скажу, – строго говорил я.

Для меня, человека из будущего, произнесённые клятвы не такое уж большое значение имеют. Но это, если не верить в то, что боги существуют, что в какой-то немного другой, словно бы альтернативной реальности существует единый Бог христианский, что есть духи, которые обязательно услышат клятву, и если её нарушить, то покарают так, что и при жизни, и после смерти маяться будешь.

Я в это не верил. Хотя, признаться, некоторые суеверия очень настойчиво стучатся в моё сознание. Но вот люди, которые сидят рядом со мной, верят в это точно. Так что, когда я называл все те клятвы, которые хотел бы услышать от этих людей, немного приникался и сам.

День, взаправду, вышел неимоверно бурным. И уже давно хотел спать. Так что побрел в свое новое жилище. Ведь Власта я уже успел наказать, вернее только начал. И пока забрал у него добротный дом. В конце-концов я тут голова! И должен иметь свой терем. Тем более, когда мои жертвы, например в том, что живу в шалаше, не оценены по заслугам.

Но разве же дадут мне отдохнуть? Нет… Покой нам только сниться! Кстати, не понимал эту фразу. Ну если ты спишь, то уже покой. Дайте же поспать! Нет, не дадут!

Глава 4

Плешивая гора

6 января 1238 год

Плешивая гора таковой и была. Многие объясняли то, что на вершине большого холма нет деревьев, да и кусты редкие, божественным вмешательствам. Мол, тут могут часто трапезничать Боги. А, значит, русские боги помогут.

Вот только воины все же сомневались, что даже с божественной помощью можно одолеть врага. Уж слишком превеликим казалось войско ордынцев. Тут было даже больше двух туменов.

– Не робей, братия! – скорее не подбадривал, а требовал Евпатий Коловрат.

Может, боярин даже и приказывал, ибо увидел, что не все его ратные люди смело смотрят смерти в глаза. Немало было и тех, у кого колени подрагивали, а глаза были от страха шальные. Уже не работало убеждение, что боги обязательно помогут рязанцам и их союзникам.

Но ведь никто не побежал. Ну или почти никто. Ночью, когда до всех была доведена информация, что наутро случится бой, всё же полтора десятка ратников ушли. И Евпатий намерено так сделал. Что будет бой можно было догадаться. А вот времени выяснять, кто же малодушный и готов побежать, не оказалось. И лучше такие убегут сейчас, а не в бою, увлекая за собой других.

Правда, не понять, куда вообще уходить беглецам, если все направления были перекрыты монголами. Разве что на юг. Так и там, как известно, должны быть где-то немалые монгольские отряды, которые пусть и не стоят в окружении, но всё-таки… Всё же на юг оставалось единственным направлением, которое могли выбрать беглецы. Однако, опасно, – с юга болота.

Боярин Коловрат обходил ряды своих ратников и требовал с них не робеть. Хотя, может быть, некоторым нужны были, скорее, слова поддержки и одобрения, чем требования и упреки.

Вот только сердце Евпатия было тяжёлым, как камень, и непробиваемым, как лучший узор [сталь] из свейского железа. Он мстил, и не понимал, как можно бояться, если ты уже душою умер. Страх должен быть только один – погибнуть раньше, чем убьешь двух-трех врагов.

Обойдя свое воинство, не забыв проверить, в том числе, готовность отряда тяжелой конницы, боярин сел за стол под навесом. Тут проходил недавно Военный Совет. А сейчас Евпатий Коловрат собирался в последний раз, перед битвой, обдумать действия. Ну и получить последние данные разведки.

– Говори! – потребовал Коловрат у десятника, которого отправлял на разведку.

– Укрывшись белыми полотнищами, мы затемно…

– Ты что, детишкам и бабам небылицы сказываешь али доклад учиняешь? – грозно спрашивал боярин Коловрат. – Нет часу тебя слушать. Говори! И тут же отправляйся на прикрытие входа на холм. В битве участие принимать не будешь.

Если для кого-то такое назначение было бы в радость, то для десятника-разведчика жестоким наказанием. Десятник бросил взгляд в сторону стоящего рядом с Евпатием дядьки и наставника боярина, сотника Храбра. Но тот был с невозмутимым видом и словно бы не замечал и не слушал, что говорит и делает воспитанник.

Кому, как не наставнику, знать, что за этой суровостью, грубостью сейчас Евпатий скрывает свои сомнения. Ведь понятно же, что сегодняшний бой – главный.

Понятно было и то, что Евпатий Коловрат привёл свой отряд в засаду сознательно. Использовал боярин Жировита, предателя Рязанской Руси, а ведь мог свернуть, не пойти к Плешивой горе. А Жировиту сперва отрубили руки, а потом, не раньше, чем через полчаса, предоставили подлому человеку возможность насладиться своей болью – и закололи.

И теперь то, что может считаться ошибкой, когда отряд вышел к засаде сразу не менее двух туменов врагов, – списывали именно на Жировита, как оправдание решению самого Коловрата. Бесчестно, немало кто это видел и понимал. Но… Сейчас с Евпатием разговаривать было невозможно. Он отвергал любую критику.

Храбр Вышатович чуть заметно кивнул головой, чтобы десятник, наконец, продолжил свой доклад.

– Токмо один выход и есть – через болото. Ордынцы же изготавливаются стрелять в нас из луков. А ещё изготовлены тысячи и пять сотен пешцев из тех, кого пленные называли хорезмийцами. По левую руку от этого отряда стоят ещё пять сотен пешцев народцев, что и не понять, кто, по правую руку – мордва, судя по всему эрзя, а иные – кто, я не разумел, – докладывал разведчик.

Болезненная, искривлённая болью и жаждой мести улыбка Евпатия означала, что примерно такой расклад он и предполагал. Потому и готовились отражать атаки пехоты.

– У них есть еще сотни две русичей. Там бабы, старики, дети…

– Собираются живым щитом выставить их? – все же не выдержал, спросил Храбр Вышатович.

– Дядька, я тебя предупреждал… Боле ни слова. Уходи прочь! – сказал Евпатий.

Храбр покачал головой. Одинокая слеза покатилась вниз по его щеке, рискуя превратиться в льдинку. Старику было горько не от того, что его прогнал Евпатий. Храбр Вышатович чувствовал ту боль, что была внутри его воспитанника. Он понимал, насколько тяжко Евпатию. Знал, но помочь ни чем не мог. Его воспитанник готовился умереть сам и погубить своих людей.

Храбр был почти уверен, что сперва ордынцы начнут закидывать камнями ту возвышенность, которую для обороны заняли отряды Евпатия Коловрата. Предполагал, что, возможно, даже и горшки с земляным маслом начнут закидывать на вершину холма. Во к чему готовиться нужно было. Но… Оказывался правым Евпатий. Готовилась атака Плешивой горы пешцами.

Ордынцы всё ещё считали возможным одолеть большой отряд Коловрата прямой силой. Ну или почти прямой, так как всё-таки засыпать вершину холма стрелами монголы посчитали необходимым.

– Коли ордынцы не почнут битву, я сам сие сделаю, – сказал Евпатий.

Но… Он остался один. Всех людей, которые раньше составляли окружение Коловрата, всех отослал от себя. Но не было времени что-то менять…

Последовали приказы. Стали проверяться те деревянные щиты, которых за последние два дня наколотили в изрядном количестве. Лучники-рязанцы стали натягивать тетивы на свои луки.

И лучников в отряде было много: чуть ли не каждый имел добротный лук, который в жизни купить не смог бы, не случись эта война. После того как разбили монгольскую тысячу, в отряде прибавилось сразу пять сотен добротных луков и изрядное количество стрел к ним. И до того трофеями взяли немало.

Ошибались монголы, которые посчитали, что смогут, не опасаясь сильного ответного града стрел, обстреливать отряд Евпатия. Хорошо обученный монгольский лучник может пускать стрелы на четыреста шагов и больше, хотя отряды, чтобы уверенно поражать противников, стреляли за триста шагов.

Конечно, стреляли не прицельно, а по навесной траектории. И, прежде всего, был расчёт не на меткость, а на кучность полёта стрел. Но мало кто мог отвечать и за триста, и уж тем более за четыреста шагов монгольским лучникам. Так что порой они обстреливали абсолютно безнаказанно своих врагов, а когда те начинали наступление, просто откатывались в сторону, продолжая поливать стрелами противников.

И об этой тактике прекрасно знал Коловрат. Потому требовал от своих воинов, чтобы они учились натягивать и стрелять из монгольских луков так далеко, как это могут делать и сами ордынцы. Получалось далеко не у всех, но здесь было ещё и такое преимущество, как возвышенность. Стрелять с вершины холма русским ратникам несколько сподручнее. И полёт стрелы, если и не сравним с тем, как лучник врага будет пускать стрелы, то сопоставим с их позицией.

Монгольские конные лучники выдвинулись резко, неожиданно, когда боярин Коловрат уже сам хотел начинать сражение.

– Стрелы! – закричали десятники и сотники.