Через три минуты я уже сидела в кабинете Коруновой и отдыхала душой. Вера Корунова, приятнейшая женщина средних лет и средне-русской внешности, оказывала на меня просто психотерапевтическое воздействие. Следователем она работала всю сознательную жизнь, с перерывом на рождение двоих детей, и в отличие от подавляющего большинства наших общих коллег, не исключая и меня, прожила все эти годы с одним и тем же мужем, которого любила без памяти, и он платил ей тем же. В общем, мне ее дом всегда представлялся идеальным домом, а она – идеальной женщиной, и я была поражена, когда Вера, не успела я ступить на порог ее кабинета, сообщила мне, что я очень вовремя забираю дело, поскольку она ложится в клинику неврозов и все дела передает.

– Вера, какая клиника неврозов? – потрясенно спросила я. – Я не знаю более уравновешенного человека, чем ты!

– Дорогая моя, я не за себя боюсь, а за своих домашних.

Я ж тебе говорила: после трудового дня иду домой и себя успокаиваю – мои домашние тут ни при чем. И когда вхожу, сразу их всех предупреждаю – прячьте ножи.

– Вера, поверить не могу! Неужели так плохо?

– Ну а ты как думаешь? Стала бы я иначе прохлаждаться в психушке? – И она улыбнулась мне мягкой, просто завораживающей улыбкой. – Я на грани нервного срыва.

– А что муж твой говорит?

– А что он может говорить? Лечись, дорогая, а то, не дай бог, инвалидность получишь и придется со следствия уйти…

– Правда, что ли?

– Ну конечно. Показать тебе фотки моих деток? – И она вытащила из сумки цветные фотографии младшего сына – красивого подростка с огромными внимательными глазами – и старшей дочери. Дочь, явно будущая фотомодель, была одета в предельно рискованную кофточку, причем нижнего белья под ней не наблюдалось.

– Какая шикарная девчонка! – сказала я Вере, возвращая фотографии. – Парень у тебя тоже хорош, но Инка – просто Клаудиа Шиффер.

– Да уж! – Вера легко вздохнула, все с той же улыбкой. – Говорю этой паршивке – что ж ты лифчика не носишь, с твоим выменем. Она мне отвечает – у меня вырез большой, некрасиво, если лифчик будет из-под кофты торчать. Я ей говорю – значит, если лифчик торчит – это некрасиво, а если сиськи торчат – красиво? Так?

Мы с ней посмеялись, и Вера еще раз сказала мне, что рада, что дело Базиковой забираю именно я.

– Понимаешь, это дело мне в душу запало. Базикову эту жалко, и так мне хотелось раскрыть… Ты не волнуйся, у меня все отработано. Даже местные гопники, я их всех допросила, и даже одежду с них поснимала и на кровь исследовала. Ничего. Опера говорят, никаких там перспектив. Может, ты раскроешь?

– Может, раскрою. Тьфу-тьфу. – Я постучала по краю стола.

– По столешнице не стучи, все равно толку не будет.

И я постучала по ножке стула.

– У меня похожее дело есть, там тоже старушка убита, и тоже один ножевой удар в спину.

– Да ну? – Вера напряглась. – Неужели серия?

– Похоже на то, – осторожно сказала я.

– То-то я смотрю, у меня традиционными методами ничего не получается. А там, оказывается, серия.

– Вер, я, конечно, дело прочитаю, а ты мне сейчас можешь сказать, есть там хоть что-нибудь, за что можно зацепиться?

– Так. – Вера сосредоточилась и помолчала. – Первым делом я попыталась установить, где на нее убийца наткнулся? То ли шел за ней, то ли ждал в подъезде. Ничего не получилось.

– Да? – заинтересовалась я. – Ты тоже искала точку, где они встретились? У меня по последнему трупу такая же ситуация: не могу понять, где он девочку потерпевшую подхватил?

– Я ногами весь ее маршрут протопала. От театра там недалеко. Если только он ее в театре приметил?..

– А еще что, Вера? Там хоть какие-то свидетели есть?

– Есть свидетельницы, которые видели, как Базикова уходила из театра. Ну, капельдинерши там местные, естественно, они все ее хорошо знали. Она была в хорошем настроении, напевала: «Уж вечер, облаков померкнули края», – и ушла, держа в руке программку спектакля, между прочим, оформленную по ее рисунку.

– Слушай, может, эта программка привлекла внимание? – спросила я. – Ее же, насколько я знаю, прямо на рану положили? Там на ней отпечатков никаких нету?

– Я думала об этом, – медленно сказал Вера. – У нее поверхность шероховатая, отпечатков пальцев не дождешься. Я вот на потожир ее отдала, может, хоть группу крови получим…

– Вер, а что за шляпная булавка? Которую похитили…

– А, да. Это зацепка хорошая. Необычная вещь, если у кого-то найдут, трудно ему будет объяснить ее происхождение. Я у нее дома нашла такую парную булавку, дочь показала и выдала ее. Вторая булавка при деле, тебе для образца. В картотеку похищенных вещей я ее поставила, хотя надо мной долго смеялись.

– Действительно железная?

– Да, с петелькой на конце. Ценности никакой не представляет.

– Вера, а кто труп нашел?

– Труп нашла доктор из «неотложки». Ее вызвали к женщине из этого дома, которая живет на последнем этаже. Докторша вошла в парадную и обнаружила тело. По времени получается, что Базикова только-только успела дойти от театра до дома. Докторша попыталась оказать помощь, но сразу констатировала смерть, вызвала от жильцов квартиры на первом этаже милицию и находилась при трупе до ее приезда.

– Она не при делах? Никаких пересечений с потерпевшей?

– Да нет, это мы проверили. Хотя версия красивая. Доктор «неотложки» в роли наемного убийцы, сама же и милицию потом вызывает…

– Да, но надо, чтобы вызов в этот дом совпал с появлением жертвы. А вызов был, вы проверяли?..

– Обижаешь, Машка. Первое, что мы вообще проверили. В общем, могу утверждать почти со стопроцентной уверенностью, что личных мотивов там нет.

– А гражданское дело? Насколько я знаю, Базикова судилась с генералом насчет квартиры?

– Понимаешь, я тоже сначала за это ухватилась, но потом поговорила с судьей, посмотрела гражданское дело и мне стало понятно, что для генерала идеальным вариантом было бы мировое соглашение. Со смертью Базиковой ситуация для него осложнилась. Ну ты сама посмотришь.

Под разговоры о перспективах раскрытия убийства Базиковой Вера ненавязчиво умудрилась впихнуть в меня бутерброд с ветчиной и напоить чаем. За чаепитием она, посмеиваясь, рассказала, что с места осмотра трупа Базиковой она заехала к себе в прокуратуру, и не успела она войти в кабинет, как раздался телефонный звонок. Сняв трубку, она услышала старческий голос, интересующийся, кто занимается расследованием смерти Софьи Марковны Базиковой. Вера вежливо ответила, что пока дело еще никому не поручено и что сведения об этом будут в канцелярии прокуратуры в понедельник. Старушка на том конце провода помолчала, а затем многозначительно заявила: «Ну так вот, что я вам скажу: Софью Марковну… убили!»

Поболтав еще немного с Верой и в который раз подивившись, что ей пришла нужда лечь в клинику неврозов – настолько здоровое впечатление она производила, – я забрала дело и пошла в канцелярию оформлять передачу мне всех убийств в производство, под Верино напутствие в том смысле, что как грязь свинью, так работа Швецову всегда найдет.

* * *

Все это дурацкое оформление бумажек заняло весь день до вечера. Я с трудом успела в прокуратуру. Лешка Горчаков, как последний уходящий, готовился сдать контору под сигнализацию. В сумке у меня лежали три уголовных дела, и Лешка попенял мне на то, что я не использую уголовный розыск для охраны драгоценных следственных материалов. Вот еще одна иллюстрация к идее о неправильном понимании места уголовного розыска в современном обществе.

– Да, подруга, тебе там еще три дела привезли из городской. Это по маньяку?

– По нему.

– А почему так много? С утра было всего четыре. А сейчас получается шесть чужих да одно наше. Изволь объясниться, зачем плодишь серию?

– Ты же знаешь, чудовище, – чем больше случаев, тем легче раскрыть.

– Ой-ой-ой! Теоретик! То-то Чикатило так быстро поймали! Ладно, пошли домой, я тебя провожу.

– Подожди, Леша, я заберу дела из канцелярии, дома почитаю. Они у Зои остались?

– Хватилась! – злорадно сказал Лешка. – Зоя давно ушла и сейф свой заперла и опечатала.

– Ой! – Я расстроилась чуть ли не до слез и от досады стукнула кулаком по дверному косяку. Но посмотрев на Лешкину довольную физиономию, поняла, что дело не так плохо.

– Ну да! – сказал он. – Правильно! Кто еще позаботится о тебе, кроме дяди Леши? Забрал я дела у Зои, у меня они. Заодно почитал. Помогу тебе донести. Пошли, бедолага, Гошка твой небось уже заждался мамочку. А кто его, кстати, из школы берет?

– Да он уже большой вырос. Из школы сам приходит. Я только по утрам его провожаю, потому что в транспорте давка.

Я засунула все дела по убийствам женщин в большой полиэтиленовый мешок, мы с Лешкой сдали прокуратуру под сигнализацию и пошли к метро через темный и пугающий скверик – самое криминогенное место в нашем районе. Лешка галантно нес пакет с делами. По дороге он завел со мной светскую беседу по вопросу, волновавшему его чрезмерно, – про то, почему я рассталась со своим другом жизни – доктором Стеценко, которого все мои друзья и знакомые искренне полюбили, и в котором не могли найти ни малейшего изъяна, оправдывающего мое поведение.

Ну как я могла объяснить Лешке то, в чем сама еще не разобралась? Оставалось только оправдываться.

– В конце концов, Леша, ты никогда меня не поймешь, потому что даже в мелочах будешь на стороне мужчины.

– Да Сашка не нуждается в моей защите, потому что он тебе ничего плохого не сделал.

– Возможно. Но я хотела от него большего.

– Швецова, ты зажралась, – повторил Горчаков то, что мой внутренний голос давно уже доказывал мне, когда я оставалась с ним наедине.

– Мне стало казаться, что я ему не так уж и нужна. И, похоже, я не ошиблась.

– С чего ты взяла, дуреха? – Лешка даже остановился и стал вглядываться в меня, ища признаки мгновенно развившейся умственной отсталости.

– Ну хотя бы с того, что прошло уже больше пяти месяцев, а твой любимый Стеценко так и не нашел времени поговорить со мной о личном. Если мы и встречаемся случайно в морге, он со мной только про трупы разговаривает. Я в курсе всех интересных вскрытий за последние полгода. То есть он до сих пор так и не решил, нужна я ему или нет.

– Слушай, ты, феминистка хренова! Что ж ты за других решаешь, нужна ты мужику или нет? Может, он ночей не спит, только о тебе и думает?

– Может быть. Только мне об этом ничего не известно, а я привыкла полагаться на то, что я вижу и слышу.

– Догматичка! Во-первых, пять месяцев для мужика – не срок. Он может и годами решать, нужна ты ему или нет…

– Вот и прекрасно, только я не буду годами ждать, пока он созреет для решительных поступков.

– А что ты сделаешь, интересно, ненормальная?

– Заведу любовника. Выйду замуж.

– Да? Ха-ха-ха! – Лешка разразился обидным хохотом. – Дурочка, я что, тебя не знаю? Ты уже вкусила свободной жизни, без мужика, которого надо холить, лелеять, ублажать и еще терпеть от него всякое. Да тебя теперь замуж калачом не заманишь. Что я, тебя не знаю?

Я вдруг поняла, насколько Лешка прав. Получается, что опять другие люди понимают мою сущность лучше, чем я сама. Эта мысль настолько впечатлила меня, что я молчала всю оставшуюся дорогу до метро, несмотря на Лешкины приставания по поводу женских трупов и намеки, что он с утра едет в морг и мог бы поговорить с экспертами… Завтра все ему расскажу.

В метро мы с Лешкой разошлись по разным веткам, и мне так повезло, что я оказалась почти в пустом вагоне. Напротив меня сидел только коротко стриженный молодой человек, и я, поглощенная раздумьями о своей нелепой личной жизни, не сразу заметила, что он откровенно изучает меня, склонив голову к плечу. Когда я все же обратила на него внимание, он решился:

– Хотите, я вам скажу, как вас зовут?

Я усмехнулась. Последний раз со мной знакомились таким образом лет двадцать назад, когда я была в седьмом классе. Но визави просто сверлил меня глазами.

– Хотите, я вам скажу, как вас зовут?

– Спасибо, я знаю, – вежливо ответила я.

Визави неожиданно смутился, а я испытала облегчение: никогда не знаешь, на кого нарвешься вот так, в шутейном разговоре: моя подружка как-то грубо отшила пьяного, привязавшегося к ней на эскалаторе, и была избита так, что три месяца не показывала носа из дому. А этот, раз краснеет, вряд ли будет дебоширить. Хотя кто их, мужиков, знает…

– Вас зовут Мария, – продолжал молодой человек, оправившись от смущения. Я была удивлена.