Он с третьей попытки открыл водительскую дверцу и сел за руль, отчего машина сразу жалобно заскрипела. Дверцу со стороны пассажирского сиденья открыть не удалось ни с третьей, ни с десятой попытки. Старосельцев вышел и предложил мне пролезть на пассажирское сиденье через место водителя.

– А я не могу сесть назад? – спросила я.

– Что вы, задние двери вообще не открываются, – жалобно сказал Старосельцев.

Я послушно пролезла на пассажирское место под рулем, зацепив колготками за ручку переключения скоростей. Какие муки я испытала при этом из-за больной ноги, описать невозможно. Когда, не сдержавшись, я охнула, Антон покраснел и стал извиняться, но я остановила его.

– Антон Александрович, я человек непривередливый. Едем – и хорошо.

– Но мы еще никуда не едем, – пробормотал Антон Александрович. На него было жалко смотреть. Сев за руль и всего за десять минут включив зажигание, он еще десять минут пытался тронуться с места, после чего сказал:

– Не вышло. Давайте я отвезу вас на такси, раз уж я заикнулся.

– Не беспокойтесь, Антон Александрович. Я подожду. Может, вам удастся с ней справиться.

– Вы знаете, – тихо приговаривал Старосельцев, производя какие-то сложные манипуляции с двигателем, – я без машины как без рук. Вот купил ее за двести долларов когда-то, и так привык, что она меня выручает… Вы же понимаете, журналисту очень важно быть на колесах, р-раз – и ты в нужном месте… Ну давай, красоточка моя, поезжай, милая…

«Милая», скрипя и надрываясь, все-таки вняла уговорам хозяина, и мы довольно бодро двинулись по питерским улицам. Правда, мое сиденье все время отъезжало назад, и Старосельцев, извиняясь, пытался его поправить; два раза на меня совершенно неожиданно падал солнцезащитный козырек и больно стукал по лбу, а один раз прямо на больную ногу выкатилась из-под сиденья гантель. Наверное, чтобы не так бросались в глаза неудобства передвижения на «красоточке», Старосельцев пытался развлекать меня разговорами.

– Вы знаете, мы с ней по вечерам халтурим на извозе.

– С ней – это с кем? – машинально спросила я.

– С «Антилопой», – похлопав по «торпеде», разъяснил Старосельцев. – И это так интересно! Попадаются такие типы… Я сценарий пишу, – сообщил он мне доверительно, – а тут столько материала можно собрать! Вот сядет кто-нибудь, начнешь разговаривать с человеком и даже жалко бывает, когда его до места довезешь.

Я кивала, стиснув зубы от боли в ноге, будучи даже не в состоянии поддерживать разговор, и Старосельцев это быстро уловил.

– Мария Сергеевна, если у вас есть двадцать лишних минут, мы заедем в одно место, хорошо?

Я в очередной раз кивнула, поскольку мне было уже все равно, и Антон лихо свернул в какой-то переулочек, проехал через двор и тормознул перед тихой и темной парадной. Перегнувшись через меня, он каким-то чудом умудрился открыть дверцу со стороны пассажирского места и, обежав машину, подал мне руку:

– Прошу!

– Куда? – слабо запротестовала я.

– Ножку полечим…

Я, к собственному удивлению, послушно вылезла из машины, тихо постанывая. Может, хоть какое-то облегчение наступит, все равно, куда мы идем…

– А куда мы идем?

– А тут живет одна хорошая женщина. Она лечит немножко, сглаз снимает, вам сразу станет легче.

– Я в это не верю, – предупредила я, опираясь на руку Антона.

– Ну и не надо, – ответил он, бережно ведя меня в парадную. Грешным делом, у меня мелькнула мысль о том, что если он сейчас достанет нож, я даже не смогу убежать, но мысль эта тут же растворилась в приступе боли, когда я занесла ногу над ступенькой.

Со стенаниями мы добрались до последнего этажа, и Антон позвонил в обшарпанную дверь, из-за которой доносился собачий лай.

Нас даже не спросили, кто там. Дверь распахнулась, и я увидела на пороге худенькую девушку в черном свитере, абсолютно ненакрашенную, с хвостиком светлых волос.

– Привет, Антошка, – сказала она тихим голосом отличницы.

– Привет, Стелла, – отозвался Старосельцев. – Вот привел тебе человека полечить.

– Понятно, – сказала Стелла. – Проходите.

Из-за ее спины рвался нас поприветствовать огромный вонючий ньюфаундленд. Мы прошли в тесную прихожую и оказались в заставленной всевозможным скарбом квартирке. Приоткрылась дверь, из комнаты высунулся малец лет пяти, в трусиках и босой, и тут же закрыл дверь.

– На кухню? – спросил Антон.

Стелла кивнула.

Кухня на своих пяти метрах вмещала, помимо горы кастрюль, банок с домашними заготовками, каких-то кульков и мешков с картошкой и морковкой, еще и клетку, накрытую одеялом, под которым что-то время от времени кукарекало, и черного кота, сидящего на подоконнике. Я потянулась погладить его, но моя рука наткнулась на что-то жесткое, а кот не шелохнулся.

– Чучело, – сказала Стелла, и пригласила: – Садитесь.

Я с трудом втиснулась на захламленный диванчик, и Стелла положила передо мной листок бумаги и ручку.

– Будете записывать, – пояснила она. – Кофе с сахаром пьете?

– Спасибо, я не хочу кофе, – вежливо отказалась я. Но Стелла, как будто не слыша, налила мне из джезвы, стоявшей на плите, кофе в маленькую чашечку и поставила перед моим носом.

– Пейте, – сказала она. – Понятно, что вы больше любите чай, но я по чаинкам не гадаю.

Я подняла глаза на Антона, стоявшего в дверях крошечной кухни.

– Я не просила мне гадать, – прошипела я ему, стараясь, чтобы мои слова не услышала Стелла. Но она их услышала.

– Мне надо кое-что про вас узнать, а то я вас не вылечу.

Я решила покориться судьбе и медленно выпила густой кофе, слава богу, чашечка была с наперсток. Стелла забрала у меня чашку и опрокинула на блюдце.

– Пишите, – сказала она. – Или запоминайте. На вас порча шестилетней давности.

Я пожала плечами. Так тривиально…

– Откуда бы взяться порче? Я чужих мужей не уводила.

– Это связано не с вашей личной жизнью, а с работой.

– А при чем тут работа? – спросила я.

– А вы подумайте, скольких людей вы свободы лишили?

Я вздрогнула и посмотрела на Старосельцева. Он ответил мне честным взглядом, не предполагающим, что он успел что-то настучать насчет меня и моей профессии.

– С теми, кого я лишила свободы, у меня были нормальные отношения, они на меня не обижались.

Стелла взяла сигарету из пачки, лежащей на столе, и закурила.

– Допускаю. А вы представьте, что думали о вас их матери и жены, куда они ходили, к кому и чего вам желали?

Я снова вздрогнула. Это было не лишено здравого смысла. Стелла затянулась и продолжала:

– Все наши болезни – от наших проблем. У вас с гинекологией все в порядке?

– Не все, – призналась я.

– Кто-то вас обидел, причем нанес удар по вашей женской сущности. Как только вы его простите, все придет в норму.

– А если я не хочу его прощать? – неожиданно для себя заявила я.

– А стоит ли он таких переживаний?

– Стоит, – твердо ответила я.

– Да? Тогда терпите. Он вас любит как умеет.

Я хмыкнула.

– А нога у меня болит от каких переживаний?

– А подумайте сами. Дорога у вас трудная. И кто-то не хочет, чтобы вы по ней дошли куда надо.

– А если я дойду?

– Если уверены, что дойдете, то и нога перестанет болеть. Уверены?

Я пожала плечами.

– Еще раз: уверены?

На этот раз я кивнула.

– Завтра проснетесь и не вспомните, как было больно. Да, еще: все проблемы в субботу – от пиковой дамы в пятницу.

Я опять вздрогнула.

– Стелла, что это значит?!

– Думайте сами. Я не могу вам этого расшифровать, говорю, что вижу в кофейной гуще. – Она показала мне перевернутую чашку, по стенкам которой распластались темно-коричневые потеки. – И запомните: не везет вам в жизни на мужчин на букву «А». Будьте с ними осторожны.

– Что значит «мужчины на букву „А”»? – удивилась я.

– Ну это уж вы сами решайте. Имя, фамилия, кличка – этого я не знаю.

– А что же мне с ними делать?

– Решайте сами, – повторила Стелла. – Это не значит, что вы должны всех мужчин на букву «А» изгнать из своей жизни, просто присматривайтесь к ним и будьте осторожны. От них у вас проблемы. А вообще вы сами прекрасно со всем справитесь.

Наступила пауза.

– Это все? – наконец спросила я.

– Да. Встаньте. Нога болит?

– Болит, но меньше, – с удивлением сказала я.

– Вот мой телефон, – проговорила Стелла, написав номер на клочке бумаги и передав его мне. – Если что, звоните.

– Спасибо, – сказала я. – Сколько я вам должна?

– Да ничего. Вы же в это не верите, – ответила Стелла.

Вылезая из тесного кухонного уголка, я не удержалась и попыталась щелкнуть по носу чучело черного кота. Но, к моему удивлению, как только я коснулась сложенными пальцами кошачьего носа, «чучело» спрыгнуло с окна и с мяуканьем понеслось из кухни.

– Ожил, – прокомментировала Стелла.

Я вышла в прихожую и стала надевать куртку, прислушиваясь к ощущениям в коленке. То ли мне показалось, то ли и вправду, но коленка стала болеть меньше. До меня долетел обрывок разговора между Стеллой и Старосельцевым.

– Стелла, а ей покреститься не надо? – приглушенным голосом спрашивал Антон.

– Не надо, – ответила Стелла, судя по всему, затянувшись сигаретой. – Пока бог спит, ей черт наворожит.

Спускаясь по лестнице, я машинально хромала, но это уже не вызывалось необходимостью. И в «Антилопу» я села без особых переживаний. Подробности визита к Стелле мы не обсуждали: и я вопросов не задавала, и Старосельцев молчал. Мы отвезли пальто потерпевшей Ивановой на экспертизу, и я выгодно пристроила его знакомым экспертам, на коленях вымолив устный ответ завтра. А выйдя из лаборатории судебной экспертизы, я уже привычными движениями открыла дверцу «Антилопы» и села на пассажирское место рядом со Старосельцевым. Завернув юбку, я показала ему свое больное колено: оно раздулось так, что я стала опасаться, выдержат ли колготки, и горело огнем.

Старосельцев осторожно тронул мое больное место ладонью и отдернул руку. Он растерянно глянул на меня.

– Ну что, Антон Александрович, нетрадиционные методы не помогли? Отвезите-ка меня, пожалуйста, в мой родной травматологический пункт.

– Хорошо, – так же растерянно ответил Старосельцев. – А где это?

– Я покажу, – устало сказала я.

В травматологическом пункте Старосельцев честно отсидел со мной всю очередь, стараясь отвлекать от страшных мыслей.

– Вы знаете, – болтал он, – я ведь закончил сценарный факультет ВГИКа. Смотрели такой старый фильм – «Простые мужчины со сложным характером»? Так это по моему сценарию.

– Честно говоря, анонсы я видела, но меня отпугнуло название.

– Дело в том, что сценарий назывался – «Бег жирафа». Это режиссер переделал.

– Вот на «Бег жирафа» я бы пошла, – призналась я, стискивая зубы от невероятной боли и страха перед тем, что моя нога окажется навек изуродованной, и я больше никогда не смогу носить короткие юбки.

Наконец настала моя очередь. Я зашла в кабинет, приволакивая ногу. За столом сидел небритый молодец в грязно-белом халате. Он поднял на меня равнодушные глаза.

– В чем проблемы? – спросил он, указывая шариковой ручкой на стул.

Я села, с трудом сдерживая слезы, и когда он увидел, что я на грани истерики, в его потухшем взгляде засветилось осознание врачебного долга. А может, оно засветилось, когда он посмотрел в мою карточку, заполненную регистраторшей, где значилось место моей работы – прокуратура.

Я сказала, что очень болит нога.

– Покажите ногу.

Он довольно резво уложил меня на диванчик, осмотрел, послушал мои сдавленные стоны и стал выяснять, где я могла травмировать коленку.

– Падали? Ушибались? Подворачивали ногу?

– Не падала, не ушибалась, не подворачивала, – устало доказывала я.

– Не морочьте мне голову, – отрезал врач. Он сел к столу и стал что-то быстро писать в карточке.