– Это заболевание травматического происхождения. Я вам выписываю лекарства, их надо будет принимать две недели. Вот смотрите: вольтарен, если его нет – диклофенак. Нужно провести курс, по три раза в день после еды. Поскольку у вас температура повышена, попейте оксациллин, это антибиотик. Хотя лучше бы вам и то, и другое в инъекциях. На уколы ходить будете?

Я отрицательно покачала головой.

– Ясно. Тогда в таблетках. Мази: фастум-гель ежедневно, купите еще индометациновую. В специальном магазине купите накладку на колено, они продаются по размерам, и днем ходите в накладке, так как надо ограничить нагрузку на колено. Я мог бы наложить вам съемную гипсовую лангетку, но это вызовет определенные неудобства. Юбку вы уже носить не сможете, и надо будет приходить на перевязки.

– Нет, лучше наколенник, – быстро сказала я.

– Хорошо. Больничный нужен?

– Нет, – ответила я, поднимаясь и поправляя юбку.

– Нагрузка на ногу – минимальная, – предупредил врач. – Первые дни лучше полежать.

Я машинально кивнула, на самом деле меня занимал другой вопрос:

– Скажите, пожалуйста, а опухоль спадет? Нога не останется такой навсегда?

Врач тяжело вздохнул:

– Если будете выполнять мои предписания, то не останется. Опухоль спадет к концу этой недели, не раньше. Уж потерпите. Потом придите, покажитесь.

– Зачем? – наивно спросила я, полагая, что раз опухоль спадет, то к врачу ходить уже будет незачем.

Врач снова вздохнул. Похоже было, что он – женоненавистник.

– Сейчас у вас обострение, и мы будем снимать болевой синдром. А когда организм придет в себя, надо установить причину заболевания и устранять ее. Понятно? Будем лечить проблему.

Я кивнула. Врач протянул мне рецепт и бумажку с адресом специального магазина, в котором мне надо было купить наколенник.

Ковыляя, я доплелась до терпеливо ожидавшего меня журналиста, он галантно предложил мне руку и повел в свою колымагу. По дороге домой мы заехали в аптеку, Старосельцев сбегал за лекарствами, потом – в специальный магазин. Туда, правда, пришлось идти мне самой, поскольку наколенник надо было подбирать по размеру, но скоро мои мучения кончились. Старосельцев довез меня домой, проводил до квартиры, деликатно отказался от чашки чая и спросил, чем я собираюсь ужинать. Я, честно говоря, об этом не подумала. А есть уже хотелось, поскольку за целый день маковой росинки во рту не было.

– Понятно, – пробормотал Старосельцев. – С вашего позволения. – И он заглянул в холодильник.

– Понятно, – повторил он после этого. – Ложитесь и дайте мне ваш ключ. Я скоро.

Он на меня производил просто гипнотизирующее впечатление. Я без звука отдала ему ключ от квартиры и, по его просьбе, полиэтиленовый пакет. Он ушел, а я переоделась в домашние брюки и свитер, вытащила из шкафа плед и, охая уже в голос, с трудом устроила на диване свою больную ногу.

Когда я легла, стало полегче. Наколенник я, в соответствии с указаниями врача, не стала надевать на ночь глядя. Я даже задремала и очнулась только от звука открываемой двери. Это тихонько, стараясь не шуметь, вошел Старосельцев. Я слышала, как он прошел на кухню, открыл холодильник, с чем-то возился. Через некоторое время он появился передо мной с подносом, на котором стояли чашка с горячим чаем, тарелка с творогом, политым сметаной, и лежали две упаковки таблеток.

– Мария Сергеевна, подкрепитесь немного и выпейте лекарство. – Он присел на краешек моей кровати, и в это время зазвонил телефон.

Это был Синцов с донесениями.

– Маша, я кое-что узнал интересное, подъедь, а?

– Андрей, – сказала я через силу, – может, ты подъедешь? У меня нога болит, встать не могу.

Андрей согласился, не ломаясь, и пообещал быть через пятнадцать минут.

Все это время Антон Старосельцев был мне родной матерью, чуть ли не кормил меня с ложечки, разламывал таблетки, которые я не могла проглотить целиком, подкладывал сметаны, поправлял плед…

Когда раздался звонок в дверь, я попросила его открыть.

– Это оперативник, который работает со мной по трупам женщин, – сказала я. – Заодно и пообщаемся на интересующую вас тему.

Но я ошибалась. Это был не Синцов, а мой бывший любовник, сожитель, друг, а ныне – вообще непонятно кто: Саша Стеценко собственной персоной. Когда Старосельцев привел Сашку в комнату, где я лежала под пледом, а на стуле рядом стоял поднос с едой и лекарствами, Стеценко так посмотрел на журналиста, что никаких бранных слов было не нужно. Я бы сказала, нецензурный взгляд. Журналист этот взгляд стоически выдержал.

– Я проезжал мимо, – сказал Саша, и я услышала, как он скрипнул зубами. – У тебя свет горит, решил зайти, спросить, не нужно ли тебе что-нибудь? Я в морге заметил, что у тебя нога болит. Но ты умчалась так стремительно, даже с больной ногой… Извини, если я не вовремя, ты не одна.

– Саша, знакомься, это Антон, он журналист, – сказала я. – Он меня к врачу возил и даже сходил за продуктами. Сейчас Синцов подъедет, если хочешь – оставайся.

– Если я не помешаю, – проговорил Сашка, сверля теперь уже меня глазами.

– Я же сказала, не помешаешь.

Но Сашка уже и так понял расстановку сил. Я без труда проследила ход его мыслей. Раз особо отмечено, что журналист сходил для меня за продуктами, это не есть распределение семейных обязанностей, а просто любезность; к тому же должен подъехать Синцов, а значит, мы не намеревались с журналистом уединяться. Кроме того, раз я сама предлагаю Сашке остаться, несмотря на его готовность нас покинуть, значит, мне не так противно его видеть, как он боялся. Все эти размышления настолько явно были написаны у него на лице, что мне стало смешно.

– Дай-ка я ногу твою посмотрю, – сразу взял быка за рога Александр. – Я же все-таки доктор.

Он откинул плед, осмотрел мое колено, осторожно поворачивая его вправо и влево. И я со смешанным чувством горечи и нежности осознала, насколько мне все же приятны его прикосновения. И не только прикосновения. Все-таки нас связывало нечто большее. Не все я еще забыла, и бывают минуты, когда я готова сказать Сашке, чтобы он возвращался. Мне хочется, чтобы он был рядом, ухаживал за мной, лечил больную коленку…

– Дай-ка посмотреть, чего тебе там доктор понаписал в травмпункте, – оторвался Сашка от моей коленки.

Прочитав рекомендации врача, он остался удовлетворенным.

– Он тебе рентгенографию прописал и клинический анализ крови, сделай это обязательно. Ты не шути с такими вещами. Только я бы еще добавил озокерит и парафин. И фонофорез бы поделал…

Снова раздался звонок в дверь. Теперь открывать пошел Стеценко, по праву человека, когда-то здесь жившего и все знающего. И опять это оказался не Синцов. На этот раз к моей кровати склонился друг и коллега Горчаков.

– Вы что, сговорились, что ли? – слабым голосом сказала я, хотя на самом деле меня разбирал смех. Можно себе представить, что про меня думает журналист, а также какие черные подозрения все-таки роятся в мозгу у Стеценко, не говоря уже о том, как обалдел Горчаков, застукав у меня и Сашку, и Антона. Причем Сашка не ограничился открыванием двери. Желая, по всей видимости, пометить территорию, он пошел на кухню приготовить чай для всех присутствующих. И даже поджарил яичницу для Горчакова. Прошло далеко не пятнадцать минут, когда наконец заявился Синцов.

Вид у него был еще более усталый и мрачный, чем обычно. К моему удивлению, он за руку, как со старым знакомым, поздоровался с журналистом, и у меня отлегло от сердца. Журналист деликатно удалился на кухню, оставив меня с вновь прибывшим.

– Ну ты, мать, нашла время болеть, – упрекнул меня Синцов.

– Андрюшенька, не сердись, я завтра буду как огурчик.

– Будешь ты, как же! А то я не знаю, что такое синовит!

– А я не знаю, что такое синовит.

– Это то, что у тебя с коленкой происходит.

– Да не волнуйся ты, у меня есть наколенник, в нем ходить не так больно. Завтра поедем на все остальные места происшествий, и вообще работаем по полной программе.

– Ладно, заеду за тобой домой, чтоб ты в наколеннике пешком не шлялась. Только пораньше.

– Полдевятого, ладно? Только я еще в прокуратуру заскочу, хочу с шефом поговорить. Слушай, а ты что, знаешь Старосельцева?

– Знаю. Он писал про несколько наших дел. Нормальный парень, оперативник в нем погиб.

– Ну, слава богу. А то он выскочил, как черт из коробочки, с вопросами про серию убийств женщин. Я и подумала, что лучше взять процесс под контроль, и стала его с собой таскать. Может, с ним поговорить насчет обращений к женщинам в средствах массовой информации?

– А ты что, не помнишь, что тебе сказал Евгений Кириллович? – поддел меня Синцов.

– Не буду же я подписываться своей фамилией? Можешь ты выступить в печати, тебе никто не угрожал увольнением.

– Ты так думаешь? Мне мой собственный начальник слово в слово повторил то, что тебе сказали в городской прокуратуре. Малейший контакт с прессой – и я буду уволен.

– Хорошо, пусть Антон напишет, что обращался к нам за комментариями, но мы наотрез отказались разговаривать с прессой.

– Так нам и поверят.

– А меня это мало волнует. Но, может, хоть одну женщину спасем.

– Шансов мало. Надо, чтобы женщина прочитала именно эту газету и чтобы ей не нужно было никуда выходить в три часа.

– Слушай, Андрей, а мы ведь так можем и клиента спугнуть, – задумалась я: – Особенно будет смешно, если потенциальная жертва не прочитает газету, а злодей прочитает. И затаится.

– Да, так нельзя. Давай Антона позовем, посоветуемся.

– Давай уж тогда всех позовем. Горчаков же тоже по этим убийствам работает, а у Сашки три вскрытия по ним. И скажи, что ты такого установил интересного?

– Понимаешь, – медленно начал Андрей, – я еще сам не знаю, интересное это или нет. Я сегодня поработал с бомжами из того подвала, в котором нашли труп художницы нашей, Жени Черкасовой.

– Так, – сказала я, приподнимаясь на подушках.

– Так вот, два бомжа клянутся, что видели девушку в белом пальто, «всю из себя», за несколько дней до убийства в парадной этого дома.

– Она входила или выходила? – быстро спросила я.

– Она стояла на первом этаже.

Как только я открыла рот, чтобы высказать пожелание отработать всех жильцов парадной, Синцов продолжил:

– Я в паспортном столе взял списки жильцов. Там всего шесть квартир…

– В жилконторе? – переспросила я. – А поквартирного обхода по убийству Черкасовой разве не проводилось? Правда, в деле справок нет, но я думала, что в ОПД…

– Какое там…

– Черт знает что! – разволновалась я. – А ты с какими разговаривал бомжами? Которые обнаружили труп?

– Нет, это другие.

– Их допрашивали?

– Размечталась, – грустно покачал головой Синцов. – Допрашивали только тех, кто труп нашел, и то по настоянию уголовного розыска.

– Надо этих допросить. И жильцов дома отрабатывать.

– Конечно, надо. Вот я завтра и собирался вместе с тобой туда проехать.

– Андрюша, – жалобно сказала я, – у меня ведь еще мать Риты Антоничевой не допрошена, по последнему трупу. Хоть разорвись…

– Ладно, сделаем, никуда она не денется. Ну что, звать народ?

Синцов дошел до кухни, есть отказался и созвал всех на генеральное совещание к моей постели. Мы долго ломали голову, как нам сделать так, чтобы волки были сыты и овцы целы, то есть, как предупредить возможных жертв маньяка и в то же время этого самого маньяка не спугнуть. И, в качестве побочного эффекта, не подставить свои головы начальству за порочащие связи с прессой. Старосельцев предложил выйти еще на телевидение и не говорить впрямую о том, что по субботам в нашем городе женщинам лучше по парадным в три часа дня не бродить, а сделать что-то вроде репортажа об очередной кампании по охране правопорядка, о тотальном патрулировании и прочем.