Но попытки выцыганить машину у милиции успеха не имели. У них там свои проблемы. Из кабинета шефа я вышла опечаленная. В канцелярии меня ждал Горчаков. Он за руку поздоровался с Андреем и повел нас к себе в кабинет.

– Значит, так, Маша, тебя искал твой старый друг Леня Кораблев.

– Это РУБОП? – спросил Андрей. Горчаков кивнул.

– А что ему надо? – поинтересовалась я.

– У него какая-то информация по одному из наших убийств.

– Вот как? А по какому?

– Ну ты же знаешь Кораблева. Мне он говорить не захотел. Он же весь зашифрованный с головы до ног, – язвительно сказал Горчаков.

– А ты же говорил, что его увольняют? – припомнила я.

– Тем более, – отозвался Горчаков. – Он теперь всех подозревает в провокациях. У него после контузии крыша вообще съехала. Хотя он и до контузии был не совсем адекватен.

– Да ладно, – запротестовала я. – Вполне он был адекватен. Ну странен, а не странен кто ж?

– Ой-ой-ой, – сказал Горчаков. – Это у Машки комплекс вины в отношении Кораблева. Он по ее делу контузию получил.

– Как это ему удалось? – заинтересовался Андрей.

– А вот так. – Горчаков загадочно надул щеки. – Поработаешь с Машкой, еще и контуженным останешься. Она – женщина опасная, имей в виду.

– Да он пошел в адрес злодеев задерживать, а два урода из ваших руководящих органов обещали ему спину прикрыть и обманули, – объяснила я Синцову.

– Ах, это он по делу взрывников подорвался? – вспомнил Синцов.

– Ну да, – сказала я с досадой. Очень долго эта история с контузией Кораблева причиняла мне душевные муки: я винила себя в том, что ненадлежащим образом организовала работу по делу, поскольку все это произошло практически в моем присутствии.

Правда, Кораблев, подорвавшись на закладке взрывчатки в квартире, где сидел злодей, отделался контузией, но легко говорить об этом, а когда посмотришь на мелко трясущуюся голову Леньки, контузия не кажется легким испугом. Теперь он приобрел привычку часто покашливать, пытаясь хоть так скрыть свой физический недостаток, и когда я его встречала, у меня разрывалось сердце от жалости. Его чудом не комиссовали, а вот теперь из-за чего-то увольняют, и, зная об особенностях его частной жизни – нет ни семьи, ни родных (жена с дочкой уехали во Францию несколько лет назад), живет он в густонаселенной коммуналке, и даже кот его бросил, по его же собственному признанию, – я чуть не до слез переживала.

– Слушай, а за что его турнуть хотят? – спросила я у Горчакова.

– Нализался в День уголовного розыска, на Староневском требовал, чтобы проститутки его обслужили не за сто пятьдесят, а за сто долларов, поскандалил, с одной из девиц парик сорвал и надел на себя, так его в парике и задержали. Более того, когда за ним приехал ответственный от руководства по РУБОПу, Ленька так и сидел в парике.

Я прыснула.

– Позвони ему, – предложил Горчаков. И подвинул мне телефон.

Я набрала кораблевский телефон, и мне тут же ответил глуховатый голос, прерывающийся частым покашливанием; это у него уже настолько вошло в привычку, что он кашляет, даже если его никто не видит.

– Мария Сергеевна, – сразу сказал Кораблев, – надо увидеться, есть разговор.

– Я уже знаю, что по серии, – ответила я, – а по какому убийству?

– Не торопите события, – загадочно заявил Леня. – Подробности – при встрече.

– Отлично, – сказала я, – а ты на машине?

– Опять хотите использовать меня, старого инвалида, в корыстных целях? Все норовят на мне нажиться, – горько посетовал Кораблев.

Договорившись с Кораблевым, я положила трубку и спросила Андрея, во сколько похороны.

– В одиннадцать, – ответил он.

– Отлично. Сейчас доставишь меня в убойный отдел, там ждут бомжи, поприсутствуешь немножко и поедешь на похороны. А из убойного меня заберет Кораблев, мы с ним съездим в морг, я назначу экспертизы, отвезу шмотки с убитых женщин, а вечером, Андрюшенька, когда ты освободишься, придется поездить по местам происшествий.

– Тебе не страшно с контуженным Кораблевым ездить? – спросил Горчаков.

– Нет. Мне и с пьяным Кораблевым не страшно было ездить, а с контуженным и подавно.

– Слушай, а чего ты журналиста не используешь как водителя? Он же на колесах, – продолжал Горчаков.

– А ты ездил с ним? – поинтересовалась я.

– Нет.

– Так вот, сообщаю, что его машина может развалиться в любой момент, поэтому я выбираю контуженного Кораблева. А если серьезно, то журналист отпросился на сегодня, ему в редакции что-то надо уладить.

Мы с Андреем собрались и отбыли; на пороге меня перехватил Горчаков и попросил задержаться на два слова. Андрей тактично пошел к машине, а меня Горчаков за рукав втащил обратно в кабинет.

– Послушай-ка, ты с Сашкой вчера не помирилась? – озабоченно спросил лучший друг и коллега.

– Леша. Все ведь при тебе происходило. И ушли вы все вместе.

– А может, он вернулся? – с надеждой предположил Лешка.

– Успокойся, не вернулся.

– Вот дурак! – в сердцах прокомментировал Горчаков.

– А я тебе что внушаю вот уже полгода? Конечно, дурак, не может просто поговорить со мной. Вот и дождется.

– Да, похоже, дождется. А теперь скажи мне, как другу: ты что, Синцову голову кружишь?

Я искренне изумилась:

– С чего ты взял?

– Да я вижу, как он на тебя смотрит.

– Интересно, как? Мне кажется, что он на меня вообще не смотрит.

– Папу не обманешь, – важно покачал головой Горчаков. С возрастом он все больше становится похожим на итальянского отца семейства. – Я вас всех насквозь вижу. К тому же от него жена ушла.

– Ну и что? Я-то тут при чем?

– А при том. Я-то знаю, как он в тебя был влюблен, когда вы в последний раз вместе работали…

– Синцов?! – я оторопела.

– Синцов. Что ты так вылупилась? Я же все видел. Он любой повод использовал, чтобы приехать к тебе в прокуратуру, повидаться. Да и мне кое-что говорил…

– Вот это новости! А почему я об этом ничего не знала?

– А потому что тебе говорить было бесполезно. Ладно, иди, а то он на похороны опоздает.

Надо же, оказывается, Синцов был в меня влюблен несколько лет назад, а я и не заметила, а еще говорят, что женщины чувствуют это на подсознательном уровне. Я искренне верила в его дружеское ко мне расположение, но не больше.

И совершенно нормально восприняла то, что он женился. Вот это фокус! Интересно, а что это он сейчас-то глазки отводит, на меня старается не смотреть? И жена его бросила… Всколыхнулись былые чувства?

В полном душевном смятении я села в машину. Теперь уже мы оба не смотрели друг на друга. Поездочка получилась веселая.

* * *

В коридоре отдела по раскрытию умышленных убийств, куда меня привез Синцов, терпеливо дожидались два натуральных бомжа, по уши заросшие клочковатыми бородами, одетые в невообразимое хламье и жутко вонючие. Убойщики будут еще неделю проветриваться после этого визита, подумала я, проходя мимо парочки и стараясь не морщиться.

С эстетической точки зрения их допрос вылился в нешуточное испытание, особенно после того как один из них, навалившись на стол передо мной, вдруг снял что-то со своего рукава и, зажав между пальцами, поднес прямо к моему лицу.

– Вошь, – сказал он довольно. – Как я ее ловко?!

Я кивнула головой, еле сдерживая тошноту. У меня вдруг нестерпимо зачесалось все тело. И мы продолжили составление протокола.

Пока было неясно, какую ценность представляют показания этих двух достойных членов общества. В общем и целом мы стали обладателями информации о том, что в последнюю субботу сентября, то есть ровно за неделю до своей смерти, Женя Черкасова (в этом уже не было сомнений, бомжи четко описали ее пижонское пальто и даже отметили необычные пуговицы, после чего уверенно опознали Женю по фотографии) некоторое время стояла в парадной дома, где впоследствии был найден ее труп. Бомжи, пройдясь по окрестным помойкам, около семнадцати часов тихонько заглянули в парадную – время мы установили общими усилиями, путем утомительного сопоставления различных запомнившихся им событий, – и увидели там незнакомую девушку. Они хорошо знали весь дом и старались без нужды не попадаться жильцам на глаза, что было вполне объяснимо, так как у жильцов тут же возникали опасения за судьбу дома, в подвале которого устроено бомжацкое лежбище. Но эту девушку они раньше не видели и на всякий случай почли за благо отойти на запасные позиции. Мало ли что, кто она и зачем тут? Они тихонько вышли из парадной и направились к пивному ларьку.

Вернувшись примерно через час, они беспрепятственно прошли в свой подвал. Девушки в парадной уже не было.

– А куда она делась, вы не можете сказать? – пытала я их поочередно. – Ушла вообще из парадной или поднялась в какую-то квартиру?

Бомжи пожимали плечами. Я вглядывалась в их лица, стараясь не дышать носом.

– А раньше вы никогда ее не видели? – на всякий случай уточняла я. – Вспомните, может, она уже приходила, только одета была по-другому?

Но ответы были отрицательными. А учитывая, что после нескольких всего-то минут наблюдения за девушкой, они спустя полмесяца выдали исчерпывающий портрет, в их наблюдательности сомневаться не приходилось.

Я провозилась с бомжами около двух часов. Синцов давно уехал, оставив мне списки жильцов парадной, и я вместе с участковым и оперативником просматривала их, обсуждая ту скудную информацию, которой располагали о жильцах работники территориального отдела милиции.

– Дом после капремонта, – сетовал участковый, – все жильцы новые, правда, спокойные.

– Конечно, – вторил опер, – там все квартиры отдельные, а что за закрытыми дверьми творится, нам неведомо.

Общими усилиями мы выяснили, что молодых людей среди жильцов парадной практически нет. Дом трехэтажный, по две квартиры на этаже. Внизу – пожилая армянка, еле передвигающаяся из-за частичного паралича, живет одна, раз в месяц к ней приезжает сын, средних лет, весьма приличный, в период, когда было совершено убийство, его в доме не видели. А в квартире напротив еще одна пожилая женщина, вполне еще бодрая. Вряд ли она замочила несчастную Женю, на этом мы сошлись единогласно.

На втором этаже – две семьи, в каждой из которых муж, жена и ребенок, десяти и двенадцати лет. Люди положительные, и несмотря на то, что в одной из семей муж пьющий, пьет он, по наблюдениям участкового, тихо, не буянит, старается в любом состоянии добраться до дома. Во всяком случае, его трудно представить перерезающим горло посторонней девушке в подвале.

Третий этаж для нас тоже особого интереса не представлял. В одной квартире – мужчина пятидесяти лет, инвалид, пенсионер, передвигается на инвалидной коляске, хотя бывает, выбирается из дому с помощью знакомых. Другая квартира пустует, еще не заселена после капремонта.

– А когда дом-то сдали? – уточнила я.

– Два года назад.

– И все еще квартира не занята? – усомнилась я.

– Конечно! Наверняка администрация какие-то мули крутит, – раздался сзади до боли знакомый голос, прерываемый характерным покашливанием.

Я обернулась.

В проеме двери стоял Леня Кораблев собственной персоной:

– Ну что, поехали? Карета подана.

– Сейчас, Ленечка, еще пять минут, – засуетилась я.

– Вот так, – горько сказал Кораблев, – вот так встречают старых друзей, потерявших здоровье на государственной службе… Вот так обходятся с людьми, ставшими инвалидами по вашей милости…

Голос его задрожал. Он присел на стул у двери и закрыл лицо руками. Милиционеры обалдело смотрели на эту душераздирающую сцену. Я подошла к Кораблеву и присела перед ним на корточки.

– Ленечка, – сказала я, – кофе хочешь?

Леня отнял руки от лица и совершенно нормальным голосом ответил:

– Конечно, хочу. Давно бы так. А то – «Поехали, шеф»… Ну, где кофе-то?

Он поднялся, прошел к столу и тронул столешницу пальцем.