– Да, труп Жени Черкасовой, – подтвердила я. – Значит, все-таки она неслучайно оказалась в том доме? Было какое-то притяжение…

– Интересно, – Кораблев стал пытливо заглядывать нам в глаза, – вы и труп Черкасовой в серию записали?

– Записали, – кивнула я. – А ты откуда знаешь про труп Черкасовой, Леня? Мы ж с тобой про него не говорили.

– Вы плохо знаете старого сыщика, – вздохнул Леня. – Что я должен был делать, получив эту запись? – Он кивнул на диктофон. – Получив эту запись, старый сыщик первым делом сводки посмотрел за последние месяцы, нет ли чего-нибудь интересного в окрестностях упомянутого места, ан есть.

– Ну, Леня! – восхищенно сказала я. – И когда ты только успел?

– Ну так я ж работаю, Мария Сергеевна. – Леня сделал многозначительное лицо. – Не как отдельные следователи, не будем называть имен, которые только и ждут, когда старые сыщики подадут им раскрытие на блюдечке с голубой каемочкой…

Я сделала смиренное лицо, и Леня тут же отреагировал:

– Вот только не надо на меня так смотреть! Не заслужил! Антоша, нажми на кнопочку, поехали дальше.

Антоша нажал на кнопочку, и мы стали дальше слушать нецензурную брань, изредка перемежающуюся литературными словами. Но других жемчужных зерен в этой навозной куче мы, к сожалению, не выловили.

– Леня, я не спрашиваю тебя, откуда эта запись, – сказала я Кораблеву, – но хоть ответь, о какой субботе или пятнице идет речь?

– Ну о грядущей, конечно. А пятница уже сегодня. Антоша, дай-ка кассету.

Леня еще раз промокнул салфеткой рот, запихал во внутренний карман протянутую Старосельцевым кассету и откланялся.

– Леня, – судорожно воззвала я к нему уже в дверях, – а что ты предлагаешь мне делать в связи со всем этим?!

– Ну, Мария Сергеевна, вы следователь, вы и решайте, – обернувшись, успокоил меня Кораблев. – А со своим дружком Синцовым договоритесь, пускай он организует в эту субботу патрулирование вокруг Озерной. И Героев Комсомольцев прихватит. Ну, пока.

– Леня! – в отчаянии крикнула я ему в спину, но отклика не дождалась.

Надо звонить Синцову, подумала я и направилась к телефонному аппарату, но он меня опередил. Только я протянула руку к трубке, аппарат звякнул, и, приложив трубку к уху, я услышала голос Синцова:

– Спишь?

– Завтракаю.

– А чая нальешь? Я сейчас подъеду.

Положив трубку, я поняла, что решительно заблуждалась насчет того, что в это ясное утро все спят. Все не только не спали, но и беззастенчиво стекались ко мне в квартиру, как будто у меня тут филиал дежурной части.

Старосельцев терпеливо сидел на кухне.

– Мария Сергеевна, – спросил он, когда я вошла с сообщением, что сейчас подъедет Синцов, – а мы будем предупреждать преступление? Я уже с телевидением договорился.

– Нет, Антон, – медленно ответила я. – Похоже, что не будем. Тут уже такой клубок заплелся, что никакие публикации никого не спасут.

– Ну вот, – вздохнул он, – а я уже материальчик набросал… Ну ладно, нет так нет. – Он покладисто опустил стриженную ежиком голову.

– Еще чая, Антон?

– Да, если можно. – Он подвинул мне свою чашку. – Вы очень вкусно чай завариваете.

Я рассеянно налила Антону чая, думая о своем. От информации, привезенной Кораблевым, меня скрутило нервное напряжение. Я знала это состояние, когда и сердцем, и умом завладевает одна мысль, и все происходящее вокруг воспринимается всего лишь фоном. Я уже знала, что пока мы не раскрутим этот дьявольский клубок, я буду ходить, сидеть, участвовать в разговорах, даже смеяться, но через пять минут и не вспомню, почему смеялась и на что кивала. Вот и сейчас журналист что-то говорит мне, а я вроде бы поддерживаю беседу.

– Вы хорошая хозяйка, у вас так уютно… Но домовушечка у вас обиженный…

– Что это значит?

– Про домовушечку? Просто в каждом доме есть такое существо, которое или охраняет хозяев, или ссорится с ними и пакостит. Да вы знаете, домовой. Просто не все понимают, что с домовым надо дружить, надо уважительно к нему относиться. Уложить в уголок, сказать: «Домовушечка, это тебе».

– И что, он съест?

– Съест – не съест, а ему будет приятно. Тогда и он что-то приятное хозяевам сделает.

– Хозяина вернет… – машинально сказала я.

– Это Сашу-то? Вполне возможно. Вы вообще со стороны кажетесь идеальной парой, вы очень подходите друг другу.

– Куда положить конфетку? – спросила я и взяла из вазы шоколадную конфету.

Антон показал на край подоконника за занавеской, и я послушно спрятала туда конфету, пробормотав: «Домовушечка, это тебе, угощайся».

– А что же мы тогда не вместе, раз мы такая идеальная пара? – спросила я журналиста, поправляя занавеску после жертвоприношения домовому.

– Размолвки бывают даже у идеальных пар. Но я не знаю, почему вы разошлись. Если вы считаете возможным со мной это обсудить, я попробую найти причину. Я немножко разбираюсь в психологии, имею кое-какое образование…

Странно, но я не возразила. Старосельцев представлялся мне человеком, которому хотелось рассказывать о своих проблемах. Есть такой тип людей, я сама такая. Сколько раз я слышала от своих подследственных – «Сам не понимаю, почему я вам все это рассказываю»; да и не только подследственные, просто знакомые и даже еле знакомые часто выплескивали на меня очень личные вещи, хотя я их об этом и не спрашивала.

Я стала собираться с мыслями, чтобы четко изложить суть размолвки со Стеценко, и меня снова захлестнула волна обиды. Я припомнила все, и меня как прорвало. Сбиваясь, жестикулируя, я стала рассказывать журналисту, почему мы с Сашкой разошлись, и сама не заметила, как уже давилась слезами. А журналист, не отвлекаясь от главной темы, успокаивал меня, поил чаем, даже промокнул мне слезу салфеткой, а потом тихо сказал:

– Мария Сергеевна, а может, это к лучшему? Я имею в виду то, что вы были инициатором разрыва. Ваш друг – мужчина деликатный, и к вам, несмотря ни на что, относится очень нежно. Я это сам видел. Может быть, он по каким-то причинам хотел прекратить с вами близкие отношения, но не решался на это. Вы человек очень чуткий, наверняка вы на уровне подсознания почувствовали: что-то не так, и сделали то, что сделали.

Я задумалась. В таком аспекте я на свою личную жизнь не смотрела. А что, если журналист прав? Тогда все понятно. И то, что Стеценко спокойно ушел, когда я его об этом попросила, и то, что он за пять месяцев так и не выбрал времени поговорить со мной о наших отношениях… Ну что ж, тогда не стоит и дергать лапами.

Да, в эту версию укладывается все. Только на душе стало еще поганее. И когда в дверь позвонили, я почувствовала облегчение – придет Синцов, отвлечет на себя журналиста, заговорит со мной о делах, и мое уязвленное самолюбие постепенно остынет.

Я подошла к двери и распахнула ее. На площадке стояли двое – Синцов и Горчаков.

– Вы что, теперь парой ходите? – спросила я, посторонившись и впуская их в квартиру.

– А что, нельзя? – спросил Горчаков.

– А почему ты в глазок не смотришь? – спросил Синцов.

– Твой визит для меня неожиданность, – сказала я Горчакову, а потом повернулась к Андрею: – А чего мне в глазок смотреть, я же знаю, что это ты.

– Маша, хотя бы спрашивай, кто там, за дверью.

– Зачем?

– Затем, что придут злодеи, треснут по кумполу, а я потом твои дела расследуй, – доходчиво объяснил Лешка.

– Вот теперь понятно. Хорошо, буду спрашивать. А чего это вы вдвоем притащились?

– Да это я Лешку поднял, чтобы время сэкономить. Сейчас обсудим последние новости, разработаем план действий – и по коням.

Горчаков и Синцов прошли на кухню, и я прямо ощутила, как скрипнуло у них в мозгах, когда они обнаружили там журналиста. Старосельцев же весьма непринужденно их поприветствовал и даже налил чай. Сейчас в нашей теплой компании не хватало только доктора Стеценко. Пришлось открыть еще одну банку шпрот.

– Ну, говорите, чего приперлись? – ласково спросила я, сев за стол рядом с журналистом и подвинув тарелку с бутербродами поближе к Лешке. Они вцепились в пищу, как бомжи в бесплатной столовой.

– К тебе Леня заезжал? – спросил Синцов с набитым ртом.

– Кораблев-то? Только перед вами уехал.

– Мы с ним ночью пересеклись, – продолжал Андрей, прожевав бутерброд, – значит, ты уже знаешь про запись.

Я кивнула. Горчаков к тому времени, как Синцов прожевал кусок бутерброда, уже выпил свой чай, сожрал все, что было в тарелке, и стал бродить по кухне, ища съестное. Он даже заглянул на подоконник, за занавеску. Я не успела и рта раскрыть, как он со словами: «А это ты что, от Гошки, что ли, заныкала?» – схватил конфету, отложенную для домового, содрал с нее фантик и проглотил. Мы с журналистом только беспомощно переглянулись.

– Маш, ты извини, что мы так жрем, я просто уже сутки не спал и не ел, соответственно. – Синцов поднял на меня утомленные глаза.

– Мне даже стыдно, – ответила я. – Такое впечатление, что в эту ночь спала только я.

– Не волнуйся, я тоже спал, – сказал Горчаков и кинул в меня скомканный конфетный фантик. Я показала ему кулак.

– Ты спрашивала, чего мы приперлись, – продолжил Синцов. – Хочу внести предложение. Давайте задержим Антоничева.

– Кого?! – спросили мы с журналистом одновременно, но с разными интонациями.

– Папу Риты Антоничевой, – пояснил Андрей. – За организацию заказного убийства.

Я перевела дух:

– Круто. А на чем мы его задержим, на каких доказательствах?

– Ты имеешь в виду, что у нас только оперативная информация? Легализуем, – заверил меня Синцов. – Я с Кораблевым уже переговорил.

– А что ты там будешь легализовывать? Агента рассекречивать? Так тебе и сдал Кораблев своего человека.

– Нет, и сам человек не согласится, – признал Синцов. – Мы запись легализуем, ты же слушала, есть запись магнитофонная.

– Андрей, я-то слушала запись, но ее можно трактовать как угодно, к тому же там никто не называет имени Антоничева. К тому же засветить запись равносильно тому, что засветить Ленькиного человека.

– Маша, легализовать можно абсолютно все. Ты же знаешь, как это делается.

– Ну как ты в данном случае это сделаешь?

– Как это делается обычно. Если, например, нельзя светить прослушивание телефонного разговора, допрашивается опер, который пересказывает содержание разговора, только заявляет, что разговор был не по телефону, а лично, и в его присутствии.

– Так. Одну минуту. Давайте начнем сначала. – Я занервничала и даже вскочила. – Ты ведь не зря притащил ко мне Горчакова. Я даже знаю зачем.

– Не сомневался, – хладнокровно ответил Синцов.

– Ну так как?

– А никак. Я против.

– Маша, – встрял Горчаков, – а чего ты, собственно, против? Тебе предлагают готовое раскрытие, а ты кочевряжишься.

– А меня не устраивает раскрытие такими методами, – обернулась я к нему. – Если тебя устраивает, то давай, действуй. Тебя за этим и притащили, как осла на веревочке, показать, что вы и без меня справитесь.

– Я ведь могу и обидеться, – Лешка отвернулся.

– Извини. – Но я завелась уже так серьезно, что у меня показались слезы на глазах. Журналист очень вовремя тронул меня за плечо.

– Ребята, раз уж вы при мне этот разговор затеяли, объясните хоть, что происходит? Кого и за что вы собираетесь задерживать?

– Популярно объясняю, – заговорил Лешка. – У нас есть оперативные данные, что отец одной из потерпевших заказывает убийство, и это явно связано с преступлением в отношении его дочери. Выходит, он знает, кто убил, и хочет сам рассчитаться с убийцей. У нас также есть данные, что убийство должно произойти сегодня или завтра…

– Обкладываем заказчика – Антоничева, – подхватил Синцов, говоря все это журналисту, но обращаясь, скорее, ко мне, – задерживаем его, колем, узнаем, кого он заказал, и получаем тепленького потрошителя женщин.