Входит прокурорша. Каблуки, забранные в пучок волосы и шикарное фетровое пальто. Под ним юбка-карандаш и полупрозрачная блуза, под которой виднеется черный кружевной лифчик. Ох, твою ж мать.

Она приветствует каких-то людей, которых я игнорирую, направляясь к ней. Она не отводит от меня взгляда – пусть даже в нем и читается пожелание мучительной смерти, – а значит, я имею полное право подойти. Хватаю ее за локоть, не дав присесть. Она вырывается и толкает меня в грудь, уводя подальше от своих друзей, а затем угрюмо на меня смотрит.

Я отвечаю ей своей лучшей улыбкой.

– Ты только зашла, а в пабе играет моя музыка. Я бы сказал, что теперь ты меня преследуешь.

Ее лицо ни на секунду не меняет выражения, я вновь улыбаюсь ей, раскинув руки:

– Потанцуй со мной.

В конце концов мы уже и так стоим в центре пустого танцпола. Я отдаюсь мелодии, пуская в ход несколько эффектных па для ее удовольствия.

Она скрещивает руки на груди и приподнимает бровь. На ее лице появляется удивление, которое будто говорит: «Да ты шутишь».

– Ну давай, в чем проблема? Не хочешь, чтобы я узнал, что твои деревянные бедра могут похвастать разве что пластикой как у палки от швабры? Ты вечно такая зажатая.

Она снисходительно мне улыбается:

– Я не такая, как ты.

– Неотразимо сексуальная? – предпринимаю попытку, не переставая качать бедрами. – Не стоит сравнивать себя с элитой, но ты тоже ничего, дорогуша.

– Нет, – продолжает она со всей серьезностью, как тогда в кабинете. – Я не из тех, кого можно взять «на слабо».

Я подхожу поближе, пританцовывая, чтобы шепнуть ей на ухо:

– И как же тебя заставить сделать то, чего я хочу?

– Вместо того чтобы раздавать команды, можно было начать с простого «пожалуйста».

Я смеюсь, и мой смех тихо вибрирует в груди. Наклоняюсь ближе, хитро поглядывая на нее. Она высокая, так что мне почти не приходится наклоняться, мой позвоночник этому очень рад.

– Так, значит, ты хочешь, чтобы я встал на колени? – Я едва касаюсь губами ее уха. – Это можно устроить.

– Отрезав тебе ноги?

Я смеюсь:

– С тобой про романтику можно забыть.

Ее плечи расслабляются, и я, воспользовавшись моментом, беру ее за руки и разворачиваю к себе спиной. Прижимаюсь к ней грудью и начинаю двигаться в ритме бачаты, которая уже подходит к концу. Ее тело все еще напряжено, но все же она позволяет мне вести ее.

Звучат первые ноты Fiel, ремикса Wisin, Jhay Cortez Anuel Aa; с гордостью могу отметить, что все эти музыканты – пуэрториканцы. Прижимая ее к своей груди, я спускаю ладони до ее бедер и пытаюсь направить движение. Мое лицо покоится на ее плече, и я вдыхаю запах черной вишни. Этот аромат сладкий, но с небольшой горчинкой, как и его обладательница, полностью обволакивает меня. Ее щека едва касается моей, и на секунду я закрываю глаза, потрясенный внезапной вспышкой желания.

Черт, надеюсь, она тоже завелась, потому что я уже на пределе. Не отрываясь грудью от ее спины, я отстраняюсь нижней частью своего тела: думается мне, что еще рановато тереться встающим членом о ее спину. Решит еще, что меня нужно немедленно кастрировать.

– Никто не танцует так, как ты. Это тело не мое, но я ему верен, – пою я ей своим хрипловатым голосом на ухо, надеясь, что от моего жаркого дыхания у нее побегут мурашки по шее. – Когда проголодаешься, мы можем утолить этот голод друг другом.

Я продолжаю направлять ее, и, хоть она так до конца и не расслабилась, я чувствую, что она стала двигаться более плавно. Она подстраивается под мои движения и музыку, и, клянусь, я даже заметил у нее на губах легкую улыбку.

– Ну давай же, признайся, что со мной по крайней мере весело.

Когда она поворачивается ко мне, мой взгляд притягивают ее губы, останавливающиеся в паре миллиметров от моих.

– Так же весело, как с занозой в заднице.

Я посмеиваюсь:

– А ты вся такая дерзкая, да?

– А что, тебе разве такое не нравится?

– Нравится.

Я снова разворачиваю ее, чтобы прижаться к ее спине, и начинаю двигаться в такт музыке. На этот раз я позволяю ей почувствовать, насколько она меня завела.

Она охает, широко раскрывая глаза, а я еще сильнее прижимаюсь к ней:

– Даже очень.

Она снова немного напрягается. Про мое напряжение вы и так уже в курсе. Так что я выпускаю ее из рук и, чтобы разрядить обстановку, немного дурачусь и одновременно напеваю:

– Что ты чувствуешь? Что ты чувствуешь? – И снова беру ее за руки. – Ты же знаешь, мне нужно только твое прикосновение, ничего больше.

Я пытаюсь избавиться от своего желания прикоснуться губами к ее шее. Я закрываю глаза, не сдерживаюсь и легонько кусаю ее.

Когда открываю глаза, то не сразу могу прочитать ее выражение лица. Она удивлена? Нерешительна? В чем-то сомневается? Больше похоже, что она… насторожена.

Ну ладно, предполагаю, что такая фифа вряд ли трется каждый день о татуированного с ног до головы парня.

Я ей улыбаюсь:

– В чем дело? Не понимаешь испанский? – Я делаю движение рукой, словно показывая на колонки.

– Вообще-то понимаю, – отвечает она самодовольно.

Ха! А потом говорит, что не из тех, кого можно подколоть. А затем красотка морщится, как недовольный ребенок:

– И уверяю тебя, что это не испанский.

Ну понятно, со своим правильным испанским из элитной школы она ни черта не понимает.

Я смеюсь:

– Детка, давай поясню: самый настоящий испанский как раз таки этот, с пуэрториканским акцентом.

Я снова наклоняюсь к ней, потому что мы слишком далеко друг от друга, и в моей голове появляется слишком много предлогов, чтобы до нее дотронуться.

– И это вторая самая сексуальная вещь, которую ты услышишь в своей жизни.

– И какая же тогда первая?

Я улыбаюсь уголком губ, мои глаза жадно блестят. Я кусаю губы, а затем шепчу ей на ухо:

– Твои стоны из-за меня.

Да, я в курсе, я просто настоящий ас; у меня на каждую ситуацию заготовлена идеальная реплика. Можете мне поаплодировать, если хотите.

Она отходит на шаг назад и оценивающе смотрит на меня.

– Это угроза, охотник?

– Это обещание, зайка.

Она смотрит на меня так, словно пытается раскусить, словно ей необходимо узнать мои истинные намерения. Посмотрим правде в глаза: я – мужчина, она – невероятно горяча, я потерся стояком о ее задницу, а еще я совсем не похож на того, кто жаждет надеть кольцо на пальчик. Мне кажется, все и так очевидно. Единственный вопрос в данной ситуации: свободна ли ее квартира, или же нужно поискать отель.

Начинает играть другая песня, а я даже не замечаю этого, потому что никак не могу отвести от нее взгляда. Эти серьезные глаза, задумчивые, будто бы жаждущие отыскать правду где-то там, за горизонтом. Я вспоминаю эти самые глаза в лунном свете, окруженные тенями, и на секунду сам не могу пошевелиться.

Царапина на бедре начинает саднить.

«Это была ты?»

Но это невозможно. Потому что в этой местности нет других охотников, мы бы об этом знали. Потому что она – фифа с шикарным кабинетом, а не воительница. Потому что она приоделась для того, чтобы встретиться с друзьями, а не убивать монстров в ночи.

Потому что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Поэтому я знаю, что сам убил гипорагну, а потом ее образ пришел ко мне в бреду. Именно ее. Из-за действия яда и моих последних фантазий.

Я бросаю взгляд на свою руку. Если я убил тварь, почему же тогда у меня нет нового шипа? Потому что, когда я прибежал домой, мамы там не было, но я бы мог попросить об этом Доме.

Вопросов без ответов слишком много, поэтому я просто беру ее за руку. На этот раз осторожно, почти застенчиво, предлагая вернуться к танцу под более медленный и чувственный ритм песни Ilegal группы Cultura Profética:

«Иметь такие глаза просто незаконно».

Она танцует со мной, и мы двигаемся в такт, почти не задумываясь.

«Когда ты смотришь на меня, я думаю только о том, как согрешить».

Мы почти не обращаем внимания на наши тела, потому что заняты тем, что вопросительно смотрим друг на друга, словно ведем молчаливую борьбу.

«У тебя есть навыки, чтобы убивать».

Я хочу спросить ее, привиделось ли мне все это. Привиделась ли она. В дымке и серебре. Был ли это всего лишь сон.

«Это была ты? Ты была там?»

«Ты знаешь, как вооружиться, чтобы заставить меня страдать».

Мне хочется спросить, она ли та самая девушка, которая может меня убить.

Потому что, если это так, думаю, я готов позволить ей это сделать.

Горит от моего прикосновения

В ее же глазах читаются совсем другие вопросы. Я вижу в них недоверие и вдруг узнаю этот взгляд. Озарение словно пощечина: это тот самый взгляд, который бывает у собак из приюта, где я постоянно работаю. Собаки меняются, их истории тоже, но вот взгляд – никогда.

Страх, с которым они избегают твоей руки; желание довериться твоей ласке и парализующий ужас. Они постоянно начеку.

Взгляд того, кто сталкивался с жестокостью, кто спрашивает, столкнется ли он с этим вновь.

Клянусь всеми освященными колышками!

Я приближаюсь к ней и с нежностью дотрагиваюсь до щеки. Оставляю свою ладонь там, удерживая ее лицо. Провожу большим пальцем по линии подбородка.

Я прижимаюсь к ее лбу своим и шепчу обещание:

– Я не сделаю тебе больно.

Она поднимает свой взгляд, в нем читается желание поверить мне. Ее рот чуть приоткрыт.

– Я могу тебя поцеловать? – умоляю я, отчаявшись от желания прикоснуться к каждому сантиметру ее кожи.

Она насмешливо улыбается:

– Ты не выглядишь как человек, который умеет спрашивать разрешение.

– О, а я думал, тебе нравится, когда тебя о чем-то просят. – Я тоже посмеиваюсь. – Хотя… ты права. Я так не поступаю.

И я набрасываюсь на ее губы. Если она хочет, у нее есть время, чтобы отойти или дать мне пощечину.

Но она этого не делает. Сначала я едва дотрагиваюсь, пробуя вкус и текстуру. Касаюсь ее нижней губы, как бы подразнивая. Ее рот мягкий и влажный, раскрытый в ожидании, поэтому я возвращаюсь за еще одним прикосновением. И еще одним. Я пробую ее короткими поцелуями, а затем мой язык касается ее губ и движется навстречу ее языку.

Черт возьми, ее поцелуй – словно расплавленный металл в моих венах, вся кожа покрывается мурашками. Мне даже кажется, что с моего члена течет, клянусь. Я прижимаю ее к себе, рычу и забываю о деликатности, когда мой рот умоляет испить ее до дна.

Если в постели будет так же, как с поцелуями, эта ночь будет невероятно жаркой.

Она делает шаг назад и украдкой оглядывается по сторонам:

– Эти люди меня знают.

Ну разумеется, прокурорша с шикарным кабинетом не должна запятнать свою репутацию, она не может целоваться с первым попавшимся татуированным хулиганом.

Я улыбаюсь и веду ее к боковой двери с табличкой «Вход запрещен», которую игнорирую без угрызений совести. Дверь поддается без проблем, когда я подталкиваю ее спиной, не отводя от красотки взгляда. Она сомневается пару секунд, кусает губы. Я подмигиваю и тяну ее за руку, которую за все это время так и не отпустил.

Наконец она идет за мной.

Похоже, паб хотят расширить, возможно, сделать зал для частных вечеринок, потому что мы оказываемся в помещении с пластиком на полу, стремянкой, банками с краской и узнаваемым запахом лака, который пытаются развеять открытые окна. Это холодное место, освещенное лишь далеким светом уличных фонарей.

Больше я ничего не анализирую. Как только дверь за нами закрывается, я в темноте прижимаю ее к себе и вновь целую.

По телу бегут мурашки, ее запах пропитывает все вокруг. Быть с ней – словно чувствовать заряд электричества, холод, пробегающий по спине.

Подождите. Секундочку. Я останавливаюсь.