Они молчат, и я устало тру свое лицо.

– Просто охренеть. – Я поворачиваюсь к брату: – Это ты им сказал, куда я пошел? А потом вы вместе меня выследили?

Никто не говорит ни слова.

– Вы это спланировали еще на кладбище?

– Мы не знали, с чем столкнулись, но было понятно, что у нее есть какая-то сила. Это было видно. – Мама пожимает плечами. – Было бы проще, если бы кто-то ее отвлек.

– Да уж, просто офигенно. – Мы приехали домой, и я выбегаю из машины на ходу. – Использовать туповатого, с одной извилиной Хадсона в качестве приманки. – Я разворачиваюсь, чтобы взглянуть на отца: – Как тогда с гипорагной, да?

Хлопнув дверью, я в бешенстве направляюсь к дому. Мне больше нечего им сказать, кроме того, что они настоящие говнюки, но я все равно испытываю к ним некоторое уважение.

А, ну еще я мог бы им сказать, что ненавижу свое второе имя.

– Эй, Хад.

Доме заглядывает ко мне в комнату. Я лежу на кровати, голова Постре покоится у меня на груди, и я, все еще дуясь на остальных, глажу ее по спине. Злобно смотрю на брата, но, похоже, он больше не собирается подкалывать меня.

– Если тебе от этого станет легче, я им говорил, что это плохая идея.

Он устало чешет переносицу, вздыхает, опустив глаза, а затем снова смотрит на меня:

– Мне порой тоже хочется, чтобы папа с мамой были чуть больше родителями и чуть меньше охотниками.

Его тон заставляет меня задуматься, что, быть может, в свои тридцать два года, живя с ними под одной крышей, он чувствует себя сиротой. Достаточно посмотреть на него, чтобы понять, что это правда. Я киваю. Понимаю, о чем он говорит, хотя на мне это никогда не отражалось так, как на нем. Я – солдат, взращенный солдатами. Доме же всегда был кем-то большим.

Если говорить о проживании с родителями в нашем возрасте, то для охотников это совершенно нормально: большие семьи обычно объединяются, а не разделяются. Сплоченная стая имеет больше шансов выжить. Особняк Веласкесов невероятный, он полон двоюродных братьев и сестер, теть и дядь, бабушек и дедушек. По правде говоря, не понимаю, почему мы живем в стороне ото всех. Такое маленькое ядро охотников, как у нас, нетипично. Видимо, не только Доме чего-то не хватает.

– Ты хороший охотник, Хад. – Брат возвращает меня в настоящее. – Мы все когда-то лажали.

– Спасибо.

Обычно мы друг друга не хвалим, но, когда это происходит, подобные комплименты дорогого стоят. На моих губах появляется улыбка.

– Как тебе кажется, я хороший охотник даже несмотря на то, что у меня всего одна извилина?

Он смеется.

– Одноглазая извилина, болтающаяся между ногами, – уточняет он. – Разумеется, подумай сам: для недоразвитого интеллектуала ты довольно неплохо защищаешься. Ты – настоящий пример того, как преодолеть все преграды. Настоящий пример для подражания для будущих поколений.

– Поколений охотников?

– Нет, недоразвитых интеллектуалов.

– Ну, большинство тварей, с которыми мы сталкиваемся, такие же.

– Видишь? Поэтому вы так хорошо друг друга понимаете.

Мы обмениваемся насмешливыми улыбками, как бы прощаясь.

– Слушай, Доме, – останавливаю я его, пока он не ушел.

– Да, братишка?

– Ты тоже не выносишь свое второе имя?

Он потирает лицо и вздыхает:

– Я не выношу ни первое, ни второе.

И беднягу сложно в этом обвинить.

Кошмар, который забывается

В доме царит тишина, и я пытаюсь немного отдохнуть. Но она все еще здесь. Я вижу ее каждый раз, когда закрываю глаза. Она танцует в лунном свете с копьем, а затем обнажает клыки. Спасает меня. Атакует. Целует. Кусает. Ее когтистая рука душит меня, а глаза не отводят взгляда от моих. Глаза, которые кажутся человеческими.

Я резко просыпаюсь, хотя едва успел задремать.

Я глажу Постре, пытаясь успокоиться и сконцентрироваться на биении своего сердца.

Я ощущаю ее присутствие, никак не могу от этого избавиться. Это чувство окутывает меня, давит. Она здесь. В этом доме.

Я в волнении встаю с кровати, и мои босые ноги скользят по полу. Не включая свет и стараясь не шуметь, я отправляюсь в бронированную комнату, где мы храним оружие и в которой оставили ее тело. Нам нужно посмотреть, превратится ли оно в пепел завтра или же придется что-то придумывать.

С энтузиазмом ученого на пороге открытия, хорошо замаскированным под самообладание горца, папа взял у нее образец плоти с руки для исследований, а также соскоб с клыков для получения образца яда, слюны и чего-то там еще. Думаю, следующие несколько дней он будет очень занят поиском объяснения, почему вампир мог разгуливать под солнцем. И мне кажется, отец не прочь потянуть время и избавиться от тела чуть позже.

Я ввожу пароль, и кнопки панели загораются зеленым. Прищуриваю глаза, привыкшие к темноте. Писк сигнализации звучит в этой тишине слишком громко. Когда он смолкает, за ним следует щелчок открывающегося замка, а затем эти звуки сменяют мое дыхание и пульс в горле.

Я толкаю дверь. Свет почти полной луны проникает в окна коридора, проходит сквозь меня и отражается в глазах. Открытых. Бодрствующих.

Меня чуть инфаркт не хватил.

Я тут же поздравляю себя с тем, что спустился сюда в одних труселях.

Браво, в логово монстра без оружия, за исключением… одной извилины. Доме не ошибся – мне следовало бы надеть на свое причинное место серебряный наконечник. Твою мать, ненавижу, когда он оказывается прав.

На автомате из-за испуга я щелкаю выключателем, включая свет. Просто чудненько, Хадсон, если она до этого тебя не заметила, то сейчас-то уж точно увидела. И знает, что ты пришел в одних боксерах. Есть еще блестящие идеи на сегодняшний вечер?

Возможно, на последний вечер на этой земле.

Потому что она здесь: вампирша, которую мы любезно приютили, будучи гостеприимной семьей Мюррей-Веласкес.

Она кажется слабой; из-за ран и теллурической защиты, под которой находится наш дом. Защита наверняка пытается ее выдворить. Она вырвала стрелы из тела, ее одежда разорвана и пропитана кровью. Она смотрит на меня, как загнанный зверь. Самый опасный из всех.

Обнажив клыки, она направляет на меня копье из нашего арсенала. Я поднимаю руки и делаю шаг назад. Она не атакует. Просто продвигается вперед, заставляя меня пятиться, пока мы не выходим из комнаты. Я уже не смогу оставить ее взаперти.

Я не могу сформулировать ни единой мысли.

Она должна быть мертва, мы ведь пронзили ей сердце.

Я могу лишь пристально на нее смотреть, пока она вынуждает меня отступать, двигаясь вперед, пошатываясь. В одной ее руке оружие, а другой она оставляет кровавый след на стене, на которую опирается.

– Умираю от жажды! – рычит она и трогает свое горло, будто оно горит огнем. Там виднеется ожог от серебряной цепи, он уже начинает заживать.

Я сглатываю. Разумеется, она хочет пить. Она умерла, воскресла и по дороге потеряла много крови. А сейчас перед ней стоит метр девяносто, полный свежих вен и артерий.

Не отводя взгляда от ее клыков, я пытаюсь незаметно нащупать что-то позади себя, и вот мои пальцы натыкаются на вазу. Мы дошли до гостиной.

Ее внимание приковывает стакан с водой на кухонном островке. Используя копье как костыль, с которым она пока двигается неуклюже, вампирша набрасывается на стакан и вливает его содержимое себе в горло, словно хочет побороться с тетей Роситой за звание главного любителя текилы в мире. Она пьет с такой жадностью, что напоминает пьяницу с абстинентным синдромом. Отчаяние на ее лице сменяется разочарованием, когда она медленно опускает стакан. Я бы сказал, что вода не принесла ей особого облегчения. Ее губы кривятся в усмешке.

– Порой… я просыпаюсь и… на мгновение… обо всем забываю, – говорит она дрожащим голосом. Взгляд ее блуждает. – Словно это был всего лишь ночной кошмар.

Она сжимает стакан с такой силой, что он разбивается в ее руках. Осколки падают к ее ногам. Я задерживаю дыхание, напоминая ей, что все еще нахожусь здесь.

Она шипит и в мгновение ока оказывается напротив. Отталкивает меня к стене, загоняя в угол.

От неожиданности я роняю вазу. Из пластика, поэтому она просто бесшумно отскакивает от пола. Да уж, такой вазой даже и пощекотать нельзя. Возможно, если бы у меня была ваза покрупнее, а не эта хрень с минималистичным орнаментом… А еще говорят, что размер якобы не имеет значения.

Смертельные клыки торчат из ее рта, а зрачки, темные, расширенные и голодные, словно загипнотизированные, скользят по моим венам.

В обычной ситуации я бы порадовался тому, что женщина смотрит на меня с таким вожделением, но сейчас мне бы хотелось, чтобы кроме чернил на моем теле было что-то еще.

Она кладет свободную руку мне на шею, и я подпрыгиваю на месте. Она дотрагивается с такой нежностью, что это прикосновение похоже на застенчивую ласку. Вампирша проводит большим пальцем по моей коже, взгляд останавливается на пульсирующей вене. Она наклоняется еще ближе, теперь уже с полуоткрытым ртом.

– Ты вкусно пахнешь, – тихо стонет она, на ее лице читается возбуждение.

Обычно с таким выражением лица тебя просят не останавливаться.

Я вновь сглатываю.

Разорванная рубашка соскальзывает с ее плеча, и я вижу бретельку кружевного черного бюстгальтера поверх ее ключицы, украшенной двумя родинками.

Ладно, не буду скрывать, я возбудился. Все дело в моей шее, она у меня очень чувствительная. Дело не в вампирше, даже не думайте. Она все-таки нежить, и мне бы стоило с ней покончить.

Кажется, сейчас не лучший момент, чтобы предложить ей всю кровь, которая сконцентрировалась в определенной точке моего организма. Мне бы все-таки хотелось сохранить эту часть тела в целости и сохранности. Я думаю об отце и его крошечных дурацких круглых очках, которые он надевает, когда готовится к исследованиям. Это самое несексуальное зрелище из всех существующих.

Ее рука скользит по моей груди, и мои отросшие после бритья волосы встают дыбом. Ее красные ногти щекочут меня. Сначала она пробегается по татуировке Sein zum Tode, изогнутой подобно ожерелью, с одной ключицы на другую. Затем останавливается на созвездиях на уровне сердца: мамин Лев, папин Козерог и Дева Доме. Они и есть те звезды, что ведут мою душу, подобно свету среди теней.

Она задерживает там свою раскрытую ладонь и вдруг толкает меня. Я спотыкаюсь и слышу вопль, словно она горит заживо.

Я внезапно чувствую ночной ветер. Она исчезла. Входная дверь распахнута. Я выглядываю. Чтобы поймать ее? Остановить?

Вглядываюсь в темноту. Но она уже слилась с тенями.

Вдруг я чувствую, как что-то влажное прикоснулось к моей ноге, и я нервно оборачиваюсь. Это Постре тычет меня своим носом. Она потеряла меня, спрыгнула с кровати и пошла искать. С порога дома мы вдвоем пристально всматриваемся в сад.

Рядом со мной на стеклянной стене виднеется кровавый след ладони. Все, что осталось от вампирши.

Беспокойство

На следующее утро мама ходит туда-сюда перед бронированной комнатой, словно разъяренный лев. Дверь комнаты открыта, а внутри… ни одного вампира. Папа стиснул челюсть, а это значит, что он находится на пике своей эмоциональности, большего вы не увидите.

– Лучше бы мы утопили ее в реке, – утверждает мама, а затем извергает такой поток ругательств, что на небе не остается ни одного поруганного существа.

Да уж, ей бы рот с мылом промыть.

– И тогда бы мы вообще не узнали, что нам не удалось ее убить, – упрямо твердит папа.

– Но она же не может… не может… – Доменико беспокойно трет лицо, я бы даже сказал, что он до чертиков напуган. – Она не может быть живой. – Он сейчас в фазе отрицания. – Она – вампир. И мы проткнули ей сердце. – Он заглядывает в гостиную и с надеждой улыбается: – Возможно, она просто превратилась в пепел.

Но пепла там нет. От нее не осталось ни следа, а мертвые обычно за собой не прибирают.