Но я знаю, что прямо сейчас заходить на сайт не стоит. Я не одна – и, более того, на меня направлена камера, которая фиксирует каждое моё движение. Это плата за временный доступ в дом, сожравший мою сестру. Мне придётся принять участие в съёмках документального фильма в честь пятилетней годовщины выхода «Вермильона». Родители не знают, чем я занята, и я намерена держать их в неведении как можно дольше. Тот, кто всё это придумал – Эразм Сойер, – снял Кашор-хаус на несколько недель. Поскольку дом привлекает фанатов, как свеча мотыльков, я от души надеюсь, что съёмки, которые проводятся без огласки, останутся тайной, во всяком случае до конца процесса.

Мы опаздываем, а значит, деньги тратятся впустую. Петра, наш продюсер, так сказала во время последней остановки, примерно через час после выезда из Фресно. С тех пор водитель непрерывно жал на газ. Лейлу уже давно бы укачало – но её тут нет. А я есть.

До Ливадии мы добираемся на закате.

Отчасти я благодарна, что мы спешим: быстрая езда не позволяет задумываться. Отчасти я напугана до паралича.

Внешне этот прилизанный райский уголок не изменился за минувшие пять лет. Идеальные, как на картинке, домики стоят, не ведая об ужасе, таящемся в Кашор-хаусе. Изгибаются белые мощёные улочки, как в сказке.

У меня звонит телефон.

Мне сразу делается зябко. В машине лютый холод – включён кондиционер, – но дело не в этом. Телефон остаётся лежать в кармане. Вероятно, пришло ещё одно сообщение от друзей. Очередное селфи с озера. У меня мало друзей, но те, что есть, – друзья настоящие, их доверие я заслужила тяжким трудом. Они обеспечивают мне прикрытие на время съёмок.

Вот о чём я стараюсь не думать: каждый раз, слыша знакомый звонок, я вспоминаю о сестре. Пусть даже я давно уже перестала ждать сообщений от Лейлы.

– Ещё один комментарий, пока не приехали, – говорит Петра, прерывая ход моих мыслей.

Я смотрю в окно в поисках вдохновения. Камера скользит по мне. Мириам деловита и загадочна – она в основном молчит, но её присутствие интригует. Интересно, каким она видит мир через объектив, какой видит меня. Я мельком замечаю своё отражение в её круглых очках – и отворачиваюсь.

– Вон там знаменитое местное кафе.

Не обращая внимания на камеру, направленную мне в лицо, я указываю на ярко-розовый навес, который пролетает мимо так быстро, что невозможно его запечатлеть.

– Лучшее мятно-шоколадное мороженое в округе, – добавляю я.

Не помню, ела ли я его. Впрочем, никому об этом знать не надо. Мои воспоминания о том давнем лете полны провалов, но это только моё дело.

Когда мы приближаемся к цели, в фургоне наступает неестественная тишина. Мириам не перестаёт снимать, даже когда я отворачиваюсь и прислоняюсь головой к окну, делая вид, что всё хорошо, что мне вовсе не предстоит встреча со всеми детскими ужасами.

У подножия утёса – пост охраны. Это что-то новенькое. Фургон останавливается, и дружелюбный охранник проверяет наши документы. Похоже, Эразм Сойер не хочет, чтобы фанаты Лейлы наносили нам непредвиденные визиты.

Кашор-хаус высится над Ливадией, как властелин, обозревающий свои земли. Чем больше мне открывается с каждым поворотом извилистой дороги, тем меньше я верю, что когда-то называла это место своим домом.

Ещё несколько минут, ещё один поворот – и мы на месте. Первой вылезает Петра, за ней Мириам, которая снимает, как я выбираюсь из машины. Шум океана поглощает шарканье моих ног.

Лёгкая дымка окутывает особняк, цепляясь за шпили башенок. Фанаты Лейлы часто называют Кашор-хаус замком. В чём-то они правы. Массивный, блещущий стальными балками и толстыми стёклами, он действительно похож на сказочный замок. Время и расстояние не лишили его прелести. От этого зрелища дух захватывает.

С того места, где я стою, не видно террасу, нависшую над морем. Но я знаю, как она выглядит, если смотреть на неё с пляжа под утёсом.

Каждый раз, когда Лейла отправлялась вниз, на пляж, чтобы найти эффектный ракурс или снять красивый пейзаж, я следовала за ней. Мои босые ноги были мокры от морской воды и облеплены песком. Лейла наводила камеру на Кашор-хаус, и мы шли по берегу, пока не достигали глубоких луж, оставленных приливом у подножия утёса. Когда я стояла там, в тени Кашор-хауса, меня охватывал странный холодок. Сначала он леденил пальцы на ногах, потом полз все выше, пока веки не наливались свинцом.

Лейлу влекло к этим глубоким лужам, а меня они пугали. От них неприятно пахло плесенью и гнилью. Как будто кто-то утонул. Когда я пожаловалась Лейле, она отмахнулась.

– Вода в них не застаивается, – сказала она.

Иными словами, если бы кто-то там и утонул, его бы рано или поздно смыло в море.

Но запах не проходил.

Поскольку наружная терраса Кашор-хауса была полностью восстановлена нашими родителями, в детстве мне не приходило в голову задаваться вопросом, какие части старого здания – те, что рухнули от землетрясения, – по-прежнему покоятся на дне этих ям. Потом у меня возникла жуткая мысль, что кости Адрианы Кашаровой лежат там, наполовину погребённые в песке и иле; облепленные водорослями, они служат убежищем для суетливых крабов. Но теперь я знаю, что это нелогично. Во-первых, останки Адрианы искали везде, а во-вторых, кости с тех пор наверняка превратились бы в прах.

Я так долго смотрю на Кашор-хаус, что глаза начинают слезиться.

– Представляю, как ты скучаешь по Лейле, – говорит Петра. – Я думаю, её дух с нами.

Она неверно истолковала мои слезы. Когда люди говорят, что чей-то дух с нами, они не имеют этого в виду буквально, однако я искренне надеюсь, что Петра ошибается. Одного страдающего духа в Кашор-хаусе достаточно. Двух мы не выдержим.

5.

Камера следует за мной, пока я иду по кирпичной подъездной дорожке к двери. Я останавливаюсь на крыльце, разглядывая изысканную дверную ручку в форме лебедя. Этот лебедь появляется в первом же эпизоде «Вермиллиона»: ручка медленно поворачивается, словно сама собой, и дверь отворяется. Если поставить видео на паузу, можно мельком заметить мою тень. Это я поворачивала ручку изнутри.

Отполированная бронза не утратила блеска. Я думаю о том, как Лейла взялась за ручку, повернула её, как скрипнул металл… Я стою там, где стояла моя сестра в ту ночь, когда исчезла.

– В фильме лебедь символизирует приглашение, тайну, которую нужно раскрыть, – произносит за кадром голос Петры.

Я знаю – она хочет, чтобы я сказала нечто значительное. Но я в растерянности.

Вся та информация, которую Лейла нашла про Кашор-хаус, никак не объясняла обилие лебединой символики в доме. Местный любитель истории, с которым сестра познакомилась, сказал, что в Кашор-хаусе якобы разбросаны девяносто три изображения лебедя. Но, как мы ни старались, нам удалось найти только восемьдесят пять. Любовь барона к лебедям была, вероятно, чисто художественным решением, которое приобрело дополнительный зловещий смысл лишь благодаря Лейле.

Но Петра наверняка хочет услышать что-нибудь поинтереснее.

– У Лейлы была идея… – я собираюсь с мыслями и поворачиваюсь к камере. – Мать барона фон Гана происходила из семьи Лебедевых. Возможно, эта птица служит отсылкой к родовому имени.

– А ты что думаешь, София? – спрашивает Петра.

Я вздыхаю и придаю лицу меланхоличное выражение.

– Я всегда думала, что лебедь связан с самой Адрианой Кашаровой. Она ведь была балериной и училась у знаменитой русской танцовщицы-эмигрантки. На сцене её часто называли лебедем…

Я берусь за ручку. Ребристая поверхность касается чувствительной ладони, и я ощущаю лёгкую дрожь. Отчасти я ожидаю, что телефон в кармане снова пискнет, но он молчит. Я открываю дверь.

Таща за собой чемодан, я вхожу в просторную, небывало роскошную прихожую. Это место я помню совсем другим. Когда родители вели восстановительные работы, все помещения были окутаны плёнкой и обтянуты оградительной лентой. Снимая «Вермиллион», Лейла должна была осторожно двигать предметы, не привлекая внимания родителей, чтоб расчистить место для моих постановочных встреч с призраком. Но теперь я вижу большое помещение, полное естественного света. Шёлковые вышитые обои. Парчовые шторы с золотой нитью. Мебель в стиле ар-деко – хорошо сохранившиеся оригиналы или великолепная имитация. Это сравнение устарело лет на десять, но тем не менее я вспоминаю роскошный интерьер «Титаника». Недостаёт только обречённого оркестра в углу, играющего «Иду к тебе, Господь».

Некогда барон и его возлюбленная Адриана встречали гостей в этой блистательной прихожей. Писатели, ученые, политики, интеллектуалы из числа эмигрантов собирались здесь, в великолепном жилище фон Гана. Они проводили спиритические сеансы, играли в рискованные сексуальные игры, обсуждали политику. Скандально известные праздники барона затягивались до утра. А поутру, протрезвев, усталые, но довольные гости и хозяева спускались по каменной лестнице, вырубленной в скале, на песчаный пляж, чтобы полюбоваться восходом.

Теперь в Кашор-хаусе кишит совсем другая публика. Съёмочная группа устанавливает освещение и камеры – такое ощущение, что все они направлены на меня. Пять лет назад мне казалось, что за мной постоянно следят, и причина была не только в вездесущей камере Лейлы. Казалось, сам Кашор-хаус не сводит с меня глаз. Сейчас я могу с уверенностью сказать, что мне не мерещится – за мной действительно следят, но по крайней мере это техника, а не призраки, созданные Лейлой.

«Я здесь. Я вернулась».

От этой мысли у меня перехватывает дыхание. Во что я ввязалась?

Почему мне хочется развернуться и бежать без оглядки?

Я поднимаю голову и встречаю взгляд Эразма Сойера – нашего режиссёра. Он спускается по парадной лестнице со второго этажа и направляется ко мне. Мы впервые видимся вживую; он не сводит с меня гипнотизирующего взгляда, даже когда я отвожу глаза. Мы говорили по телефону и в Зуме, переписывались, но при личной встрече Эразм – высокий, широкоплечий, с окладистой чёрной бородой – оказался гораздо эффектней, чем я думала.

– София, я очень рад, – говорит Эразм, пожимая мне руку.

Ладонь у него сухая и шершавая, необычная на ощупь.

– Спасибо, что согласилась приехать и дала мне возможность начать съёмки. Я знаю, тебе это нелегко.

– Спасибо, что взялись это осуществить, – отвечаю я, дипломатично воздерживаясь от упоминания своих подлинных планов.

Я здесь, потому что Эразм – мой пропуск в Кашор-хаус, шанс проникнуть туда, где в последний раз видели Лейлу.

Когда Эразм впервые, больше года назад, связался со мной и заговорил о съёмках документального фильма, который увековечил бы творческое наследие моей сестры, я поначалу отказалась в этом участвовать. Даже его внушительная репутация меня не убедила. Я слишком часто обжигалась в токсичном фэндоме «Вермиллиона». Всякий раз, когда я слышу: «Я большой поклонник Лейлы Галич», мне хочется бежать.

Но проклятая фотография Лейлы на пороге Кашор-хауса всё изменила. Она влекла меня, как песнь сирены.

Я отчаянно хотела сюда вернуться. Очень быстро я прониклась идеей приехать в Кашор-хаус и обыскать все закоулки в поисках Лейлы.

«Вэшники» говорят, что «Вермиллион» – загадка; фильм тесно связан с домом и его историей, и в сюжет вплетены призрачные подсказки.

Если я разгадаю эту загадку, вернётся ли сестра?

Я написала Эразму и согласилась. Если сотрудничество с ним – единственный способ проникнуть в Кашор-хаус, ничего не поделаешь.

Мне необыкновенно повезло, что он пожелал снять фильм в честь годовщины выхода «Вермильона». Как будто вселенная услышала мой призыв и в самый подходящий момент откликнулась. В глубине души я гадаю, отчего Эразм так интересуется Лейлой и её творчеством, но, если я буду приставать с вопросами к режиссёру, моё пребывание в Кашор-хаусе, возможно, закончится, не успев начаться. Без Эразма и его проекта мне бы пришлось довольствоваться типичными фанатскими приёмами, и, вероятно, меня бы поймали через пять минут после проникновения в дом. По крайней мере, я так думаю. Полиция заявила, что в Кашор-хаусе установлена сигнализация – однако моя сестра в ту ночь почему-то не попалась. Она словно прошла сквозь дверь и немедленно растворилась в тени.