2

Иван снял для своей невесты и её баушки изысканно обставленный номер, включавший две спальни, гостиную и столовую. Вот в этой-то столовой они и сидели теперь: сам Иван, Зина и Агриппина Федотова. Впрочем, им и ещё кое-кто составлял компанию. Ни Эрика, ни Горыныча оставить в тройке они не могли, так что кота принесли в номер вместе с корзинкой, а белого турмана – вместе с клеткой. Голубь слегка успокоился – крыльями больше не бил. Но, когда с клетки сняли мешковину, выглядел каким-то взъерошенным, будто его гладили против перьев.

Горынычу Иван налил свежей воды, а зерно у него в кормушке ещё оставалось. Ну а Эрик смачно угощался одной из котлет, что им доставили из ресторана доходного дома – вместе с другой снедью. Впрочем, хоть обед они себе и заказали, но к еде почти не притрагивались. И только поминутно взглядывали на свёрток из рогожи, который Иван притащил с собой. Не оставлять же его было в тройке! Алексей тоже отправился перекусить с дороги – в общий зал ресторана, за счёт хозяина. А такая улика, брошенная без присмотра, стала бы подлинным подарком для Дениса Ивановича Огурцова, городского исправника. Тот спал и видел, как бы ему упечь за решётку Ивана, которого он считал причастным к пропаже отца – Митрофана Кузьмича Алтынова, купца первой гильдии. Только вот – доказать ничего не мог.

– Хорошо, хоть рука эта не кровоточит… – пробормотала Зина вполголоса. – Иначе бы она весь ковёр замарала.

Свёрток из рогожи и вправду лежал на персидском ковре, устилавшем пол. Но Ивана это Зинино «хорошо» порадовало по иной причине: его невеста нисколько не расклеилась после сегодняшнего происшествия в Духовом лесу. Да что уж там: она, пожалуй, держалась даже спокойнее, чем сам Иванушка. А ведь это она из пистолета Николая Павловича Полугарского отстрелила волку-оборотню лапу, которая стала затем бескровной мужской рукой!

«Вот только, – мелькнуло в голове у купеческого сына, – не возникло ли такое спокойствие из-за чрезмерной веры в свой колдовской дар, о котором ей сказала бабка? И не опрометчиво ли – полагаться лишь на него? Ведь и дар-то этот пробудился в Зинуше всего на малую часть!»

– Надо будет телеграфировать господину Полугарскому в Медвежий Ручей: попросить ещё серебряных пуль, – проговорила между тем Агриппина; она будто прочла мысли Ивана.

И тот не вытерпел – дал-таки волю своему раздражению:

– Что же вы сразу-то не взяли у него побольше серебряных боеприпасов, дражайшая Агриппина Ивановна? Вы ведь с самого начала знали, что нас тут ожидает! И не рассказывайте сказок, что у вас были просто дурные предчувствия – у вас ничего не бывает просто! А ваши фигуры умолчания вот до чего довели! – Он ткнул пальцем в рогожный свёрток; на Зинину родственницу Иван ухитрялся орать свистящим шепотом: опасался, что его услышит кто-то из обслуги. – Так что выкладывайте начистоту: откуда эти волкулаки взялись? А главное: как их распознать и одолеть? Уж вам-то наверняка это известно. Так что не трудитесь изображать неведение! Хватит уже держать вашу внучку и меня за идиотов!

Купеческий сын ощутил, что ему краска прилила к лицу от злости. И заметил, что Зина поглядывает на него с тревогой. А вот Агриппина Федотова – та и в ус не дула. И, когда его запал иссяк, проговорила, не меняя прежнего тона:

– Как распознать – признаков немало. От волка-оборотня всегда пахнет человеком. Настоящие звери чуют это. И если на одного из волков в стае все остальные кидаются как бешеные – это верный знак, что тут дело нечисто. А если оборотень подойдёт к воде напиться, то отразится в ней не волк, а человек.

– Ну а берутся-то они откуда, баушка? – спросила Зина.

И Эрик Рыжий, заслышав знакомое слово, перестал умываться после приконченной котлеты: издал протяжное и басовитое «ба-а-а-у», не сводя с Зининой бабушки своих жёлтых глазищ. А Иван, поглядев на кота, слегка успокоился. Раз уж Рыжий не метался по комнате, не вздыбливал шерсть и не орал как безумный, то, стало быть, опасность не грозила им всем прямо сейчас. Уж с чем-чем, а с интуицией у котофея был полный порядок!

Агриппина же Ивановна отвечала тем временем на внучкин вопрос:

– Волкулаки появляются двумя способами. Бывают двух разных пород. Случается, что волкулак – не добровольный оборотень, а жертва чужого злодейства. И тот, кого сделали оборотнем против его воли, не станет вредить людям, разве что – тем, которые его испортили, в смысле – обратили. А бывает и по-другому: кто-то занимается оборотничеством добровольно. И такой волкулак нападает на всех подряд, без разбору.

«А без разбору ли напали на нас – сегодня в лесу? – задался вопросом Иван. – Те три чёрных волка словно бы нас и поджидали…»

Но Зину, похоже, сейчас больше волновало другое.

– А можно ли как-то спасти невольного оборотня? – спросила она. – Я хочу сказать: излечить его от оборотничества?

– Ликантропия – так это называется, – не удержавшись, вставил слово купеческий сын; когда-то ему довелось прочесть одну старинную немецкую книгу, в которой излагались легенды о вервольфах – с научным обоснованием.

А Зинина бабушка пожала плечами: кажется, новый вопрос внучки её удивил.

– Не думаю, что нам это пригодится! Те звери, что за нами нынче гнались, вряд ли – чьи-то невинные жертвы. Но считается: невольного оборотня нужно накормить церковной просфорой или напоить святой водой, когда он будет в зверином обличье. Тогда к нему вернётся человечий облик.

Горыныч снова захлопал крыльями в своей клетке, будто желал напомнить: есть более насущные вопросы. Так что Иван спросил:

– А если это окажутся добровольные оборотни? Можно ли с ними как-то справиться без серебряных пуль?

Агриппина, вздохнув, покачала головой:

– Можно-то можно, только очень уж затруднительно. Но коли тебе, Иван Митрофанович, интересно, то слушай. Нужно отыскать то место, где волкулак оборачивается. Скажем, если он для превращения в зверя кувыркается через нож, воткнутый в центр перекрестка дорог или в пень, нужно этот нож оттуда выдернуть. Так ты запрёшь колдуна в его волчьем облике, он не сможет ворожить, и его можно будет изловить, как обычного зверя. А ещё, кроме серебряной пули, верный способ разделаться с волкулаком – огонь.

– Слишком опасно, – сказал Иван. – Поджигать Духов лес нельзя. Там торфяные болота имеются.

– Нельзя, – согласилась Зинина бабка. – Ну, тогда вот тебе другой способ: оборотня можно зарубить змеиным топором – тем, которым до этого убили змею. Про то мало кто ведает, но способ – надёжный. И – есть ещё возможность: один волкулак способен лишить жизни другого. Такое случается. Например, если до изначального оборотня доберётся тот, кого он через укус превратил в волка.

Иван против воли хмыкнул, сказал:

– Только вот вопрос, кто в такой схватке победит: матёрый волкулак или оборотень-неофит?

Тут же у него мелькнула мысль: а знает ли Зинина бабка, что значит – неофит? Но зря он беспокоился. Агриппина Федотова его вопрос поняла – ответила ему:

– Тут уж кому как повезёт! – И она усмехнулась недобро.

– Ну да ладно! – Иван, хлопнув ладонью по скатерти, поднялся из-за стола. – У нас ведь есть ключевая улика, которая поможет нам вычислить оборотня очень быстро. – И он, хоть и без всякого удовольствия, поднял с полу рогожный свёрток. – Не думаю, что одноруких мужчин в Живогорске очень много. Найдём подходящего – размотаем весь клубок. Я сегодня же попрошу Лукьяна Андреевича Сивцова, моего старшего приказчика, навести справки на сей счёт. Это пока и будет наш главный план.

И с тем Иван оставил Зину и её бабку в апартаментах – отдыхать с дороги. Горыныча он решил пока отсюда не забирать, хотя сам не смог бы сказать почему. А вот Эрика в его корзинке взял с собой. И, пообещав прийти вечером, поспешил на выход – ехать на Губернскую улицу.

Но у крыльца, когда Иван уже садился в тройку, его окликнула Агриппина. Непонятно как, но она его нагнала. И даже запыхавшейся не выглядела.

– Я тебе важного не сказала, Иван Митрофанович, – негромко выговорила Зинина бабушка. – Что бы ни случилось, держись подальше от Духова леса. Нельзя тебе туда, запомни!

И раньше, чем Иван успел бы спросить у неё что-либо, женщина развернулась и быстро зашагала обратно – к дверям доходного дома.

3

Тройка ещё только подъезжала к алтыновскому особняку, а Лукьян Сивцов, старший приказчик Алтыновых, уже выскочил на высокое парадное крыльцо. Может, завидел тройку в окно. Или кто-то известил его, что хозяйский сынок воротился в Живогорск. И он ждал его прибытия.

– Вот радость-то, Иван Митрофанович: вы вернулись! – воскликнул Сивцов, едва лошади остановились; и тут же, без всякой паузы, прибавил: – А у нас тут, сударь мой, беда приключилась! Да не одна!..

И словам старшего приказчика Иван Алтынов ничуть не удивился. Это Лукьян Андреевич ещё не знал, что находилось в рогожном свёртке, который купеческий сын забрал из тройки и держал сейчас под мышкой! Что он тогда сказал бы про беды?

Эрик Рыжий тем временем выпрыгнул из открытой корзинки, соскочил наземь и, не теряя времени, помчал за угол дома. Путь его явно лежал через чёрный ход на кухню: в царство обожавшей его кухарки Степаниды.

– Идёмте в батюшкин кабинет, – вздохнул Иван. – И вы мне всё в деталях расскажете.

И Сивцов рассказал. Даже не стал усаживаться на стул напротив купеческого сына, хоть тот и указал ему на него, едва сам расположился в кресле за отцовским столом. Лукьян Андреевич говорил, кругами расхаживая по просторному кабинету Митрофана Кузьмича. А Иван Алтынов, чтобы успокоить нервы, взял со стола грифельный карандаш и листок бумаги: принялся составлять нумерованный перечень того, о чем сообщал Сивцов.

– Родственник ваш, Валерьян Петрович Эзопов, сбежал вчера утром из сумасшедших палат, – объявил старший приказчик первую «беду», а затем, предваряя вопросы, уточнил: – То есть сбежал-то он, по всем вероятиям, среди ночи. Но отсутствие его обнаружили только тогда, когда доктор делал утренний обход.

– Санитаров допросили? – быстро спросил Иван, ощущая, как становится влажным карандаш в его пальцах.

– А то как же! Исправник наш, Огурцов Денис Иванович, самолично ездил в дом скорби. И всех допрашивал три часа, как мне потом рассказали. Ведь ясно же: кто-то родственнику вашему помог с побегом. Только ничего исправник не добился: повиниться никто не пожелал. Уж бушевал Денис Иванович, бушевал, а толку-то?

Ивану Алтынову моментально вспомнилась сегодняшняя встреча в городе: как ему на глаза попался один из санитаров пресловутого дома скорби. «Надо будет разузнать, как его фамилия и не дежурил ли он тогда, когда Валерьян сбежал», – подумал купеческий сын. А Лукьян Андреевич уже рассказывал дальше:

– Но это, как говорится, цветочки! Маменька ваша, Татьяна Дмитриевна, изволили уехать, чуть заслышали, что Валерьян исчез из сумасшедших палат.

– Что значит: изволили уехать? – напрягся Иван. – Она в Москву вернулась, что ли? Так ведь она же обещала пробыть в Живогорске два месяца.

– То-то – что обещали!.. А вчера днём горничная отправилась вашу маменьку к обеду звать, а в комнате – никого! Только записка на бюро лежала: «Пусть мой сын Иван управляет всем». И подпись: Татьяна Алтынова. Я нотариуса нашего вызвал, Николая Степановича Мальцева. Он ту записку изучил, сказал: условно это можно считать доверенностью. Так что теперь, Иван Митрофанович, алтыновское дело – на полном вашем попечении.

Иван ощутил, что мысли его словно поскакали вприпрыжку.

– Погодите, погодите! – Он принялся тереть ладонью лоб. – Где та записка сейчас?

– Господин Мальцев её забрал.

– А почерк? Это точно маменька писала?

Сивцов только вздохнул сокрушенно: