Кухарка Стеша почти беззвучно рыдала, утирая глаза уголками головного платка. Алексей стоял рядом, одной рукой приобнимая жену за плечи. А другая его рука была стиснута в кулак, и казалось: на пол вот-вот закапает кровь из-за того, что он пропорол ногтями кожу на ладони. На Ивана его недавний возница взглядывал лишь мимолётно. Но когда это происходило, в Алексеевых глазах читались угрюмство и обвинение.

Лукьян Андреевич застыл возле закрытой кухонной двери, прислонясь к ней – как если бы хотел предотвратить чьё-либо вторжение. На хозяина старший приказчик взирал хоть и с недоумением, но – единственный из всех – также и с толикой сочувствия.

А сам Иван, хоть и замечал всё это краем глаза, пристально смотрел только на одного человека: сидевшего посреди кухни на табурете мальчишку. То был старший сын Алексея и Степаниды: тринадцатилетний Никитка. И нынче утром он вместе с младшим братом, десятилетним Парамошей, отправился на его небольшую голубятню – посмотреть на породистых птиц, подаренных Иваном. Который, присев напротив Никиты на стул, слушал сейчас рассказ мальчика. Тот излагал всё уже во второй или третий раз. И временами злобно зыркал на купеческого сына – явно намекая, что не разговорами нужно заниматься. А ещё – давая понять, что именно его, Ивана Митрофановича Алтынова, он считает ответственным за всё произошедшее.

– Парамошка мне ваших серых московских турманов показывал, – говорил Никита. – И одного как раз вытащил из клетки – держал в руках. Вот тогда-то мы и услышали, как по лестнице кто-то поднимается на голубятню. Мы решили: это отец вернулся. Знали: вы все вскоре должны приехать домой. Только это… – Он с усилием сглотнул и на миг перевёл взгляд на Алексея. – Только это оказался тот жуткий мужик. Весь в чёрном. И в шляпе чёрной, диковинной: с такими вот широченными полями! – Мальчик обвёл рукой по кругу собственную голову. – Никто в Живогорске ничего схожего не носит. Из-за шляпы я его лица не разглядел совсем. Да он ещё и стоял в тени…

Тут подал голос Лукьян Андреевич:

– Можно попробовать навести в городе справки: не видел ли кто человека в подобном облачении? У нас в таком разбойничьем виде и вправду никто не ходит. Уж наверняка на него обратили бы внимание.

– Да, попробовать можно… – сказал Иван, подавив очередной вздох.

Никакого энтузиазма он по поводу справок не испытывал. Если уж ни одна собака не видела, как его маменька катила по городу в алтыновском парадном экипаже, то на субъекта в чёрном и вовсе не обратили бы внимания – в свете всего, чем заняты были сейчас умы горожан.

А мальчик тем временем продолжал свой рассказ:

– Я глазом не успел моргнуть, а этот чернец уже ухватил Парамошу поперёк туловища – одной рукой. Да так ловко, что тот и пикнуть не успел. А другой рукой ножик ему к горлу прижал. «Ни звука, – говорит, – а не то глотку перережу!» Ну, мы и молчим. Только Парамон голову запрокинул – глядит на этого чёрного во все глаза. И голубя себе за пазуху засовывает. Ну а чернец поворачивается ко мне и прибавляет: «Скажи своему хозяину: пусть он вернёт то, что забрал. Принесёт нынче до полуночи в свой фамильный склеп на Духовском погосте и там оставит. Иначе братцу твоему не жить!»

Мальчик слегка задохнулся, выговаривая эти слова. На глаза у него навернулись слёзы. Да и кухарка Стеша принялась всхлипывать вдвое чаще. При иных обстоятельствах Иван Алтынов сказал бы, что Никите он не хозяин. Тот не состоит у него на службе. Да и вообще – какие могут быть хозяева, если крепостное право отменили больше десяти лет назад? Однако сейчас явно не время было разводить антимонии.

А Никита между тем с собой справился – довершил свой рассказ:

– Ну а потом он так быстро спустился с Парамошей под мышкой по лестнице, будто в один прыжок её преодолел. Я подскочил к люку – а этот «чёрный» уже выбегал за калитку, что ведёт на задние дворы. Но я всё равно за ним припустил! Да вот – отстал очень быстро. И зачем вы только украли у него что-то!.. – И Никита посмотрел на Ивана Алтынова даже не с обвинением, а с каким-то абсолютно взрослым упрёком.

– Ты за языком-то следи! – осадил мальчика Лукьян Андреевич. – Ишь, выдумал чего: украли!..

Но Иван жестом остановил приказчика. Его сейчас волновали не эти нелепые обвинения. Впрочем, он всё-таки произнёс:

– Это была не кража, а боевой трофей. Причём – не мною добытый.

Уж, конечно, купеческий сын сразу уразумел, кто и что требует вернуть. Но не сам этот ультиматум ужасал его. Он без раздумий отдал бы чёртову руку – раз уж она кому-то настолько понадобилась. Отдал бы – если бы не одно обстоятельство.

– Вот что, Никита, – он крепко взял мальчика за локоть, заглянул ему в глаза, – ты должен вспомнить одну чрезвычайно важную вещь. Ты сам лица́ «чёрного» не видел – это я уже понял. А что насчёт Парамоши? Он мог разглядеть его физиономию?

Мальчик зажмурился – явно пытаясь восстановить в памяти все детали случившегося. Потом проговорил – медленно, раздумчиво:

– Сдаётся мне, он с тем чернецом даже глазами встретился. Потому как у Парамоши во взгляде что-то такое промелькнуло… Он удивился… Нет, не так: он как будто узнал того, кто его держал!

Сивцов при словах Никиты стукнул кулаком по дверной притолоке: явно понял, к чему были все эти вопросы. Да и Алексей обо всём догадался, произнёс отчаянно и зло:

– Не возвернёт он теперь Парамошку – ежели ту штуку и получит. Парамошка его опознал!

Иван откинулся на спинку стула, принялся изо всех сил тереть лоб. Случившееся представлялось катастрофой, которую невозможно было ни предвидеть, ни преодолеть.

И тут снова подал голос Никита:

– Да вы же меня не дослушаете никак! Я знаю, куда он Парамошку потащил!

– Что? Что ты говоришь? – воскликнули они все на разные голоса, а Иван ещё и ухватил мальчика за рукав полотняной рубахи.

– Ну как – знаю? – чуть смутился Никита. – Не точно, конечно. Я ведь хоть и отстал тогда от чернеца, но всё равно продолжал бежать к Духову лесу – понял, что он туда направляется.

– Духов лес велик! – покачал головой Лукьян Андреевич.

Но мальчик, не слушая его, продолжил говорить:

– Этот, чёрный, в лес углубился мигом – будто в воду нырнул. И я за ним нипочём не проследил бы. Но лес в низину спускается, а Живогорск – он на холмах стоит. На Живых горах. Вот я и разглядел сверху: примерно в версте от меня над лесом взмыл серый голубь. Тот самый, что у Парамоши за пазухой был! Может, брат его сам выпустил. А может, его чёрный заставил – заметил птицу. Только я видел, откуда ваш турман взлетел. – Голос мальчика зазвенел торжеством, когда он поглядел на Ивана. – В той стороне дорога через болота пролегает – по ней теперь и не ходит почти никто. И ведёт она к одному лишь Княжьему урочищу!

– К Старому селу! – ахнул Алексей.

Он, как и все в Живогорске, был о том месте наслышан.

Глава 3
Княжье урочище

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник

1

Дорога поначалу шла через густой сосновый лес, источавший умопомрачительно сильные ароматы хвои, ежевики и слегка присушенных солнцем грибов. Чирикали в кронах деревьев какие-то птахи, тоненько пищали комары, которых Иванушка и его спутники поминутно сгоняли с лица и с рук. Всё было мирно и обыденно – почти благостно. И саму возможность ужасающих происшествий, которые приключились в Духовом лесу, хотелось поставить под сомнение. Но позволить себе это Иван Алтынов никак не мог.

Как не мог он и выбросить из головы предупреждение, полученное от Агриппины Федотовой. Чем обернётся для него то, что он нарушил её запрет посещать Духов лес, – купеческий сын понятия не имел. Однако выбора у него не оставалось. Что же ему было: сидеть преспокойно дома, предоставив Парамошу его участи?

«Да ведь Агриппина могла ничего точно и не знать – просто возникли у неё какие-то дурные предчувствия, и только», – успокаивал сам себя Иван. Ему и без того было о чём побеспокоиться!

В путь они отправились верхом: проехать по лесным буеракам ни одна коляска не смогла бы. Сам Иванушка ехал на гнедом трёхлетнем жеребце ахалтекинской породы, которого отец подарил ему ещё в прошлом году. Изначальное имя гнедка сейчас никто и не вспоминал: алтыновские конюхи дали ему прозвание Басурман. Жеребчик мало того, что позволял ездить на себе только Ивану – остальных просто сбрасывал, поднимаясь на дыбы. Так он ещё и норовил куснуть любого незнакомого ему субъекта, если таковой решался подойти к нему на конюшне. И, если у Алтыновых появлялись новые конюхи, гнедка они боялись пуще огня.

«Развёл ты вокруг себя бандитов! – ворчал когда-то Митрофан Кузьмич. – Кот – разбойник настоящий. Горыныч твой – не лучше. А теперь ещё и Басурман!.. Не иначе: ты сам воздействуешь так на своих любимчиков».

А сейчас, проезжая по лесу, Иван думал: всё бы он отдал, чтобы снова услышать батюшкино ворчание!

В Духов лес они отправились втроём: сам купеческий сын, Алексей и Никита. Мальчика они брать с собой не хотели, да тот привёл резонный довод: он один видел, откуда взмыл в небо серый московский турман. И, стало быть, он один мог привести к тому месту, откуда им следовало начинать поиски. А Лукьян Андреевич, хоть и порывался с ними поехать, вынужден был признать: кому-то следует остаться в городе – для подстраховки. Иван сказал ему: если к десяти часам вечера они не вернутся, нужно идти к исправнику Огурцову. Хоть и слабо верил, что полиция сможет им в этом деле помочь. Ведь тот чернец даже не стал требовать, чтобы уездных стражей порядка не ставили в известность о похищении Парамоши. Как видно, знал: толку от них не будет.

Но зато перед самым отъездом Иванушка отправил в алтыновский доходный дом нарочного: мальчишку-разносчика из лавки на Губернской улице. Написал записку Зине, прося передать с посыльным пистолет господина Полугарского и особые боеприпасы к нему. Соврал, что оружие ему требуется просто на всякий случай. Опасался, что Зине, чего доброго, взбредёт в голову самой принять участие в их вылазке, если она о ней узнает.

И теперь Иван возлагал основные надежды именно на подарок Николая Павловича Полугарского. Тем более что его серебряные пули уже доказали свою действенность. Купеческий сын жалел только, что не догадался запастись в дорогу топором. Змей-то в Духовом лесу было – пруд пруди! Ничего не стоило бы зарубить парочку – сделать топор змеиным: создать дополнительное оружие для себя.

Впрочем, если бы план, придуманный Иваном, сработал, им вполне должно было хватить пистолета. Да и не собирался купеческий сын приближаться на расстояние удара топором к обитателям Княжьего урочища. Ими ещё прежде, до появления волкулаков, в Живогорске детей пугали.

(До появления ли?.. Не они ли изначально и вершили бесчинства?..)

Хотя, кем бы ни являлись прежние обитатели Старого села, сейчас оно пустовало. С первых лет нынешнего девятнадцатого века в нём никто не жил.

– Вот, вот оно – то место! – громким шёпотом возвестил Никита, отрывая Ивана от его мыслей. – Уверен: голубь отсюда взлетел.

Всю дорогу они ехали молча, только по сторонам озирались – неизвестно было, кто и откуда может за ними наблюдать. И теперь они остановили лошадей. Наполовину заросшая тропа, которую и дорогой-то язык не поворачивался назвать, вывела их к некоему лесному пограничью. Сосновая, светлая часть леса смыкалась тут с другой, сумрачной: состоявшей из высоченных елей, кое-где разбавленных белыми колоннами старых берёз, листва на которых уже начинала желтеть. И на тёмно-зелёном моховом ковре, что простирался под елями, отчётливо были заметны глубокие вмятины мужских следов. Сынок Алексея явно не ошибся: похититель со своей ношей потоптался здесь. И, свернув с тропы, углубился в ельник.