Оборотни Духова леса (страница 6)
Иван ещё ниже склонился над колодцем – так перевесился через его сруб, что Алексей издал предостерегающий возглас. Явно испугался, как бы его хозяин не полетел вниз. Вот уж это совсем было бы не вовремя! Но купеческий сын падать не собирался. Прежде ему уже доводилось сваливаться в колодец, и повторять подобный опыт он категорически не желал: крепко держался обеими руками за каменный край. И, напрягая глаза, вглядывался в отражение «волчьего солнышка», слегка подрагивавшее на воде.
Впрочем, с полнолунным колодцем можно было разобраться и позже. Посоветоваться, к примеру, с Агриппиной Федотовой. Но возможно это было лишь при условии, что нынче из Духова леса они вернутся живыми. А стало быть, им следовало поспешить.
Иванушка отступил от колодца и подошёл к Басурману, который стоял вполне себе смирно. Казалось, норовистый гнедой жеребец уразумел, что в этих местах следует потише себя вести. К седлу ахалтекинца был приторочен длинный рогожный свёрток. Однако не тот самый – всего лишь кочерга, обмотанная тряпками. Примитивная маскировка, конечно; однако Иван рассчитывал, что для дальнего расстояния и её будет достаточно.
– Делаем, как условились. – Купеческий сын передал свёрток Алексею. – Ты переступишь через рухнувший частокол и сразу же крикнешь, что хочешь произвести обмен сам. Без моего участия. Потому как…
Но договорить Иван Алтынов не успел. Перекрывая его слова, сзади раздался низкий, словно звук басовой струны, и хриплый, будто карканье ворона, звериный рык.
Глава 4
Зверь
28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник
1
«…ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить[2]», – промелькнуло в голове у Иванушки за тот миг, пока он оборачивался.
Позади них, шагах в десяти, темнела между берёзовых стволов массивная приземистая фигура. Но, если бы не рычание, Иван решил бы: он видит не зверя, а вставшего на четвереньки человека. Который зачем-то напялил на себя клочковатую звериную шкуру – как во время святочных колядок. Ни в положении этой фигуры, ни в наклоне головы – с оскаленной пастью – не было той натуральной звериной грации, что присуща любому хищнику. Это создание выглядело каким-то неловким, вывихнутым, хотя все четыре лапы имелись у него в наличии.
– Алексей, стреляй! – закричал Иван ровно в тот момент, когда кудлатый монстр оттолкнулся от земли в прыжке.
Конечно, каким бы прыгучим он ни был, перескочить сразу на десять шагов вперёд он не мог. Вот только – ужасающее создание словно бы поплыло по воздуху к Ивану, вытянувшись над землёй в почти прямую линию. Неистово заржал и взвился на дыбы Басурман. Закричал от ужаса Никитка, державший поводья и собственной лошади, и отцовской. А сжимавший пистолет Алексей начал поднимать руку – так медленно, словно к ней привесили пудовую гирю.
Впрочем, время явно замедлилось исключительно в восприятии Ивана. Когда Алексей спустил курок старинного дуэльного пистолета, мнимый зверь свой прыжок всё ещё не завершил. А не то вцепился бы в горло купеческому сыну, ноги которого будто вросли в мягкий моховой ковёр, расстилавшийся под деревьями.
Увы: серебряная пуля едва задела шерсть на правом боку жуткого зверя. Однако и этого мимолётного касания оказалось достаточно, чтобы сбить монстру прицел. Он приземлился примерно в шаге от Иванушки, который сумел-таки отпрянуть в сторону: за толстый ствол берёзы, что росла неподалёку от деревянного ангела. Зверь крутанулся на месте, будто его слегка оглушило. И купеческий сын успел выхватить из кармана и бросить Алексею мешочек с серебряными пулями, порохом и пыжами. Садовник поймал его на лету, да толку-то?.. На то, чтобы перезарядить старинную игрушку, ушло бы с полминуты – самое меньшее.
– Бегите, Иван Митрофанович! – закричал Никита, всё видевший и явно понявший, кто для зверя – главная мишень.
Однако Иван этого возгласа и не дожидался. Оттолкнувшись руками от берёзы, он помчал прочь – совершая на бегу скачки то вправо, то влево, на манер удирающего от погони зайца. На долю секунды Иванушка испытал сомнение: куда именно ему бежать? Не к руинам ли села – где можно было укрыться в какой-нибудь избе, не до конца разрушенной? Однако он понятия не имел, кто может поджидать его в Княжьем урочище. Сколько ещё таких тварей обитало там? И как он стал бы обороняться от них – теперь, оставшись без своего единственного оружия?
И купеческий сын припустил зигзагами по лесу: проваливаясь в мох и всем сердцем жалея, что не может сейчас прыгнуть в седло своего ахалтекинца, чьи копыта годились даже для бега по зыбким пескам Туркестана.
Позади что-то кричал Алексей. Но Иван Алтынов слов его разобрать не мог. Он слышал только хрипловатое дыхание зверя у себя за спиной – и грузное плюханье, которое возникало всякий раз, когда тот пытался в прыжке настичь добычу.
2
Раза три кудлатый монстр промахивался в своих атаках. Хотя, быть может, и не из-за ухищрений Ивана. Купеческий сын надеялся, что серебряная пуля всё-таки задела зверя по касательной. И хоть и ненамного, но всё же замедлила его.
Но – замедленный или нет, а волкулак постепенно приближался. Ивану не требовалось оглядываться, чтобы это понять. Дыхание существа становилось всё громче, а прыжки его завершались уже так близко от купеческого сына, что тот всякий раз ощущал колыхание воздуха, когда зверь приземлялся. А лес между тем становился всё гуще, и берез в нём практически не осталось: пространство вокруг занимали гигантские тёмные ели, нижние ветки которых спускались к самой земле.
И купеческий сын понял: выход у него остаётся один. На бегу он ухватился за одну из еловых лап – и пожалел, что для верховой езды не надел перчатки: мгновенно исколол себе руки. Но сразу же подтянулся и, перебирая ногами по стволу, моментально взобрался на одну из нижних веток. А потом полез вверх с такой скоростью, что и Эрик Рыжий, пожалуй, не обогнал бы его.
«Если эти умеют лазать по деревьям, мне конец!..» – мимолетно подумал Иван. Однако тут же услышал звук, который показался ему сладчайшей музыкой: раздосадованный рёв зубастого монстра. И, бросив короткий взгляд вниз, Иванушка увидел: зверь, упершись передними лапами в ствол и запрокинув уродливую башку, яростно на него смотрит. Однако попыток за ним последовать не предпринимает. Так что купеческий сын, поднявшись ещё сажени на полторы, сел на толстую еловую ветку верхом и чуть перевёл дух.
Только сейчас до него стало доходить, какую авантюру он затеял. Да ещё и вовлек в неё Алексея с Никитой! План-то казался простым и разумным: выманить зверя и выстрелить в него из засады. Или – пальнуть в давешнего «чернеца», если на зов Алексея выйдет похититель-человек. Ну а если никого не удалось бы застрелить, Иван и Алексей отвлекли бы на себя внимание зверя или человека (пусть даже – двоих зверей). А Никита тем временем отыскал бы Парамошу и вызволил его.
И рухнул этот план по очень простой причине. Существа, с которыми они встретились, не были ни волками, ни людьми. Они соображали куда лучше волков. А чутьё у них было куда лучше, чем у людей. Так что звериным своим нюхом кудлатый монстр сразу уловил, что к урочищу приблизились гости. И перехватил их ещё на подходе. Немедленную гибель всех троих предотвратило только то, что, приняв обличье волка, оборотень не удержался – издал громогласный рык перед нападением.
Ну а сейчас чернец (Иванушка не сомневался, что преследует его именно он – похититель Парамоши) так просто сдаваться не собирался. Задрав морду, он глухо рычал, скрёб передними лапами еловый ствол и как будто пытался раскачивать его. Причём этот волкулак не был чёрным, даже если в человечьем обличье он носил одежду монашеских цветов. В отличие от тех чудищ, что преследовали алтыновскую тройку утром, теперешний зверь был обычной серой масти – как и большинство волков. И означать это могло лишь одно: оборотней в Духовом лесу водилось уж точно больше трёх!
А серый волкулак перестал царапать еловый ствол когтями. Чуть отбежав в сторону, он резко мотнулся обратно и врезался в дерево кудлатым боком.
Ель была – руками не обхватишь. Но этот волчий таран обладал, казалось, неестественной силой. Толстенное дерево содрогнулось при ударе. А еловая лапа, на которой восседал Иванушка, качнулась наподобие опахала. И купеческому сыну, чтобы не упасть, пришлось схватиться одной рукой за ствол. Сделал он это вслепую: глядел, не отрываясь, вниз. Потому и не понял, с чего это вместо древесной коры пальцы его вдруг задели что-то холодное, подвижное и словно бы чешуйчатое.
Спасло купеческого сына то, что инстинкты его сработали раньше, чем разум. Иван резко отдёрнул руку, ощутив, как на затылке у него мелкие волоски встали дыбом. И только потом перевёл взгляд на древесный ствол, едва видный в густом сумраке, который давали мохнатые ветки. Но и смутного света Иванушке хватило, чтобы уловить на коре старой ели извилистое, волнообразное движение.
Вёрткая тварь была примерно в аршин[3] длиной, угольного цвета, с тонким жёлто-оранжевым кончиком хвоста, с приплюснутой сужающейся головой. Купеческий сын всю жизнь прожил в этой местности и мгновенно понял, кто присоседился к нему на дереве: чёрная гадюка. И сейчас она начала переползать со ствола на ветку, которую облюбовал Иванушка.
Непроизвольно купеческий сын подался назад – к тонкому концу ветки. И в этот самый момент ель снова покачнулась.
3
Он помнил, что говорила ему когда-то нянюшка Мавра Игнатьевна: от змей нельзя убегать или отмахиваться. Если уж повстречался со змеюкой, нужно потихонечку, медленно от неё отступать: без резких движений, чтобы её не раздражать. Но как, спрашивается, было сейчас последовать такому совету? Отступать оказалось некуда. А ветка под Иваном так раскачивалась, что за неё пришлось схватиться обеими руками, дабы не сверзиться прямо в зубы кудлатому монстру. И чёрная гадина с шипением разинула пасть, показав ядовитые зубы: пустотелые иглы, наполненные отравой. А раздвоенный змеиный язык задёргался, словно пытаясь попробовать жертву на вкус.
Купеческий сын знал: змеи хорошо лазают по деревьям. Слышал и о том, что порой они забираются весьма высоко: выискивая птичьи гнёзда, где лакомятся яйцами. Но сейчас сезон гнездования давно прошёл. И все птенцы мало того что вылупились, но ещё и встали на крыло. Так что же, спрашивается, ядовитая гадина делала на этакой верхотуре? Почему ей на земле не сиделось?