Основные жанры
Новинки

«Обо мне не беспокойся…». Из переписки (страница 5)

Страница 5

Будущее

В семейном архиве мы обнаружили ряд писем, которые, хотя и представляют большую ценность, не вошли в данный том: прежде всего это письма матери Гроссмана Екатерины Савельевны к его отцу Семену Осиповичу и самому Гроссману; письма Гроссмана к матери, написанные им после ее смерти; некоторые письма Ольги Губер, о которых мы упоминали выше; письма Гроссмана пасынкам Михаилу и Федору Губерам и письма пасынков к нему; отдельные письма Михаила Зощенко, Бориса Пастернака, Рувима Фраермана, Виктора Некрасова, Бориса Ямпольского и других писателей; корреспонденция друзей и родственников (Николая Сочевца, Семена Тумаркина и др.), письма читателей, официальные письма из организаций. Мы продолжаем работу в архивах и надеемся, что эта книга – только первый шаг в публикации эпистолярного наследия Василия Гроссмана.

При этом многое из корреспонденции Гроссмана еще не найдено. Известно, что Василий Семенович состоял в переписке с дочерью, Екатериной Коротковой, и со своей первой женой Анной Мацук. В публикуемых письмах есть упоминания о продолжающейся переписке с друзьями и родственниками: с двоюродной сестрой Надеждой Алмаз, с Кларой Шеренцис (женой его двоюродного брата Виктора), с Ефимом Кугелем, Семеном Гехтом, Фаиной Школьниковой, Мариам Черневич и другими. Мы просим всех читателей, у которых хранятся письма Гроссмана или письма к нему, всех, кто обладает информацией о местонахождении корреспонденции Гроссмана, писать нам на адрес: grossmansletters@gmail.com.

Благодарности

Мы благодарны хранителям частных архивов Гроссмана за доверие и всем, к кому мы обращались за консультациями, за щедрость и содействие: Елене Кожичкиной, Алексею Короткову и Светлане Крайновой, Ильдару Галееву, Олегу Будницкому, Алексею Гусеву, Владимиру Зелинскому, Марии Карловой, Татьяне Левченко, Игорю Лощилову, Татьяне Менакер, раввину Раву Цви Патласу. Мы очень признательны Наталье Заболоцкой за разрешение опубликовать текст Екатерины Заболоцкой и Елене Макаровой за разрешение опубликовать письмо Семена Липкина.

Отдельно мы хотим поблагодарить и первого редактора этой книги Александру Карпову.

На разных этапах работы нам помогали друзья, коллеги и знакомые. Евгения Бельская, Анна Бонола, Мария Ботева, Елена Вигдорова, Кузьма Волохов, Мауриция Калузио, Марина Козлова, Елена Костюкович, Наталия Крупенина, Надежда Крученицкая, Илья Кукулин, Наталия Лесскис, Катарина Леттау, Илья Овчинников, Анна Разувалова, Серджио Резегетти, Анастасия Токмашева, Роберт Чандлер, Анна Шмаина-Великанова, Софья Ярошевич – большое вам спасибо!

Из переписки Василия Гроссмана

Письма к отцу

Преамбула Екатерины Заболоцкой[3]

200 писем + 2 = 202 Василия Семеновича Гроссмана.

В 1963 году, подготавливаясь в Боткинскую больницу на операцию удаления почки[4], Василий Семенович принес мне пакет писем, завернутых в серую оберточную бумагу, перетянутую белым шнуром. Объяснил, что этот пакет хранил его отец Семен Осипович. В нем собраны письма его мамы Екатерины Савельевны к Семену Осиповичу. Просил хранить, а после его смерти уничтожить.

Прошли годы, не стало Василия Семеновича, мои годы достаточно преклонны[5] – пришло время выполнить обещание. Но нелегко поднять руку со спичкой, чтобы пламя уничтожило рукописи. Я обратилась за советом к Семену Израилевичу Липкину – другу Василия Семеновича. Он посоветовал – прежде чем жечь, прочитать письма и выписать из них строки, касающиеся литературной работы Василия Семеновича.

И вот я раскрыла пакет. Увидя знакомый почерк, была потрясена: это письма Василия Семеновича к Семену Осиповичу!

Любовно собраны и сохранены все письма, незначительные записки, даже обрывок страницы с непонятными записями рукой Василия Семеновича. Конечно, я не могла их сжечь.

Оправдываюсь перед Василием Семеновичем Гроссманом тем, что обещала я сжечь письма Екатерины Савельевны, а оказались в пачке письма его.

Право издать книгу писем остается за наследниками В. С. Гроссмана[6].

29. XII.90[7]

Е. Заболоцкая.

Всего 200 писем за годы 1925-й по 1956-й. Письма по месяцам мною разложены в обложки.

За этот период по месяцам распределяется не одинаково[8]:

1925 – 1

1927 – 8

1928 – 16

1929 – 23 (год окончания университета)

1931 – 4

1932 – 14

1933 – 14

1934 – 23

1935 – 8

1936 – 7

1939 – 2

1940 – 7

1941 – 16

1942 – 22

1943 – 5

1945 – 3

1946 – 2

1947 – 1

1948 – 2

1950 – 2

1956 – 1

180 писем [плюс] 20 писем с необозначенными датами.

Всего 200 писем.

Самыми нижними в пачке хранились одно письмо С. И. Липкина и одно Кати Гроссман. Они вложены в обложку с записками. Все письма были без конвертов.

Университетский период, 1925–1929

В 1925 году Василий Гроссман учится на химическом отделении физико-математического факультета 1-го Московского государственного университета. Его отец Семен Осипович – инженер-химик, специализирующийся на газоанализе, – в это время живет в Сталине (Донецке).

1

2 декабря 1925[9], [Москва]

Дорогой папа, получил сегодня твое второе письмо. Извини меня, действительно напрасно обвинял тебя в молчании. Сам свинья. Меня очень огорчило твое здоровье. Береги себя, дорогой мой. Не переутомляйся. Ты знаешь, теперь я доволен собой, много работаю[10], устаю (счастливая усталость после долгого безделья), и единственная тяжесть – это мамино здоровье[11] и ты. Я себя чувствую как бы виноватым перед вами. Не знаю почему, но, когда думаю о том, что ты так одинок, мне кажется, что я не делаю для тебя того, что могу сделать.

Папка, почему ты думаешь, что я бы смеялся над твоей работой? Ей-богу, ничуть не смешно, наоборот, я очень рад за тебя. Смешно только, что ваш Институт[12] до сих пор не работает. «Спеши медленно».

Какие вам нужны реактивы и неужели их негде купить?

Напиши, какую работу вы начнете? Мне жаль старого Семена Максимовича[13]; вдруг вспомнил все, что ты о нем рассказывал: «Осип Семенович», «Радоневич, когда я к тебе приду на пирижки?»[14]. Думаю, что ты, папок, со всеми своими болезнями проживешь не меньше его. А что с Ольгой Семеновной, чем она больна, работает ли еще в Каменке?[15] Будешь писать, кланяйся ей от меня. Папа, какова судьба нашей киевской квартиры, поселился ли там кто-нибудь? Имел письмо от мамы, экзема продолжает ее мучить. По-моему, ей следовало бы съездить в Киев, она посоветуется с врачами и немного развлечется от ужасной бердичевской обстановки.

Когда я приезжаю на пару недель, то чувствую, как давит этот паршивый город[16]. А ей там жить годы, да еще прикованной к кровати. Тяжело.

Я работаю усиленно в лаборатории, делаю четвертую задачу на кислоты[17]. Что сказать? Интересно, очень интересно. Но «ничего иль очень мало, но чего-то не хватало»[18]. Полного, стопроцентного удовлетворения я не чувствую. Во всяком случае, мне теперь несравненно лучше, чем когда ты меня видел в свой приезд. Вообще, мне кажется, быть вполне удовлетворенным и счастливым может только дурак. Следовательно, я не дурак. У нас на Рождественские каникулы едет экскурсия старших курсов химического отделения в Германию. Посетят Берлин, Гёттинген, Баден, Рейнский водопад. Все удовольствие стоит 70 р. Предприятие заманчивое, но Бог с ним, я не поехал бы, если даже были б деньги (два «бы»). На Рождество, видно послушавшись твоего совета, поеду в Бердичев дней на 10–14.

Папа, ты летом получишь отпуск, и мы поедем на море, как в этом году. Ладно? Обязательно так сделаем, конечно, при условии, что старуха-земля не рассыпется за это время, шутка сказать: 6 месяцев.

Ну, хватит болтать.

Крепко тебя целую, береги себя,

Вася.

2.12.25 г.

2

15 февраля 1927, [Москва]

Дорогой батько[19], только сел писать тебе письмо и посвятил первую страницу его сплошной ругани по поводу твоего долгого молчания, как получил твое письмо. Посему снова начинаю сначала. Во-первых, я очень рад, что ты избавился от ушной боли. Будь теперь осторожен, не простуживайся.

Описал бы ты подробней свое путешествие. Каких это старых знакомых ты видал, которых не видел по 20 лет? Как здоровье Стаха?[20] Как долго ты думаешь еще сидеть в Сталине, может быть, за время своей поездки наметил себе что-нибудь? Ты спрашиваешь, почему я кончу к Рождеству? Во-первых, зачеты, их у меня 4 крупных и 3 мелких, а еще, вероятно, добавят один предмет – термодинамику.

Во-вторых, практические по физич〈еской〉 химии, если не удастся попасть в Менделеевском институте[21], то в университете попаду не раньше октября месяца. А в Менделеевском на физ〈ическую〉 химию тоже создалась очередь – 140 чел〈овек〉, и это чрезвычайно печальное обстоятельство. Но работы моей это пока не тормозит, ее хоть отбавляй. Мне кажется, что часть будущего года придется посидеть в Москве, но в этом нет ничего страшного. Батько, я не льщу себя надеждами, что после окончания попаду в царство божие. Отнюдь, и даже наоборот. Но это будет жизнь, какая бы она ни была, а жизнь лучше, чем не жизнь.

Ты спрашиваешь, приеду ли на лето поработать к тебе. Ей-богу, не знаю, как еще сложатся дела, может быть, у меня останется от занятий только месяца полтора и мы вместе махнем куда-нибудь просто отдохнуть. Как твой съезд в Москве: приедешь ли сюда в марте? Это было бы чудесно. Занимаюсь я теперь много, готовлю зачет по органической химии, это один из самых крупных экзаменов, займет по крайне〈й〉 мере месяца полтора. Развлекаюсь умеренно, был сегодня в Большом театре на «Сказании о граде Китеже»[22] и чуть не погиб от тоски. Не понимаю оперы совершенно.

Да, папа, у меня к тебе просьба: сын Кати, Васька, уже 2–3 месяца без работы. Если б ты мог найти ему какую-нибудь работу у вас в Ин〈ститу〉те или где-нибудь на заводе, то буквально бы спас парня. Ему 20 лет, он член союза, работал на заводе года 2. Если найдешь что-нибудь, напиши мне. Ну, пока всего хорошего.

Крепко тебя целую,

Вася.

Книгу Ольге Семен〈овне〉 я выслал в воскресенье.

Батько, пиши мне почаще.

15 февр. 27 г.

3

9 июля [1927, на пароходе между Нижним Новгородом и Казанью]

Дорогой батько, отъехали 100 верст от Нижнего Новгорода[23]. До Казани осталось 380. Дует сильный противный ветер. Езды еще 6–7 дней. Волга прекрасна, широка дьявольски. Закат и восход солнца на ней замечателен.

Целую, Вася.

9. VII

4

16 [июля 1927, Казань]

Дорогой батько, приехали в Казань. Здесь конец нашему путешествию. Завтра или в крайнем случае послезавтра поедем поездом в Москву. Теперь уж могу наверное сказать, что не утону. Дней через 6 увидимся.

Сейчас займемся ликвидацией имущества на толкучем рынке. Крепко тебя целую, Вася. 16.

5

19 июля 1927, [Москва]

Дорогой батько, приехал вчера вечером в Москву. Здесь вонища, духотища, в общем, гадость. Думаю через 2 дня выехать к тебе. Чувствую себя великолепно, ударом кулака убиваю большого быка[24]. Сегодня проявил верх эксцентричности – пошел… кататься на лодке. Пока всего хорошего. Крепко тебя целую, Вася.

19. VII.27 г.

6

4 августа 1927, [Бердичев]

Дорогой батько, сижу в Бердичеве на теткиных хлебах[25]. Поправляться уже некуда.

[3] В архиве Гарвардского университета, где хранятся копии писем к отцу, эту коллекцию также предваряет записка Екатерины Васильевны Заболоцкой – оригинал, во многом похожий на записку, находящуюся в РГАЛИ. В нашей публикации мы не отмечаем незначительные расхождения этих текстов (разный порядок слов, замена слова синонимом и т. п.), указывая в сносках лишь существенные различия.
[4] Гроссмана прооперировали в мае 1963 года.
[5] Когда Екатерина Васильевна писала эту преамбулу, ей было 84 года.
[6] В записке из архива Гарвардского университета вместо этого предложения стоит следующее: «Уверена, что Василий Семенович не знал, кто писал эти письма».
[7] Преамбула из архива Гарварда датирована рукой Заболоцкой февралем 1991 года. После даты и подписи стоит дополнение: «Подлинники писем мною отданы на хранение в ЦГАЛИ, там с них сняли четыре ксерокопии для Е. В. Гроссман, Ф. Б. Губера, С. И. Липкина и Е. В. Заболоцкой.Письма, с которых ксерокопии снять не смогли, в перечисленных обозначены. В ЦГАЛИ их можно прочесть в оригинале».
[8] Подсчеты Заболоцкой не всегда верны (см. «От составителей», с. 10–11).
[9] Дата читается неоднозначно, – возможно, письмо написано 3 декабря 1925 года.
[10] Вероятно, тут, как и в некоторых других письмах к отцу студенческого периода, где Гроссман пишет о работе, речь идет об учебе. В автобиографиях Гроссман указывал, что студентом давал уроки, «работал воспитателем в трудовой коммуне для беспризорных детей». (Автобиография от 17 ноября 1947; ЦАМО. Личное дело № 0676962. Л. 10–11.) Однако, помимо автобиографий, других источников, в которых говорилось бы о подработках Гроссмана во время учебы, пока не обнаружено; не упоминается о них и в его корреспонденции. Исключение из правила – «литературные халтуры», по выражению самого Гроссмана; о них будет речь в письмах отцу конца 1920-х годов.
[11] Хотя родители Гроссмана – Екатерина Савельевна (урожд. Витис; 1872–1941) и Семен Осипович (Соломон Иосифович; 1870–1956) – с первых лет после рождения сына не жили вместе, они всю жизнь поддерживали дружеские отношения и состояли в переписке. Екатерина Савельевна была слаба здоровьем и часто ездила лечиться на воды.
[12] Семен Осипович Гроссман в 1925 году начал работать в Украинском институте рабочей медицины, открытом в ноябре того же года. Первым директором института стал Илья Яковлевич Штрум (Валуцина 2015: 86).
[13] В тех случаях, когда установить личность человека, о котором идет речь в письме, не удалось и мы обладаем только теми сведениями, что содержатся в самой переписке, – как, например, в случае Семена Максимовича – мы не снабжаем упоминание этого человека примечанием, но помещаем его имя в аннотированном указателе. Если же личность человека установлена, мы, за редкими исключениями, помещаем примечание лишь при его первом упоминании.
[14] Ср. с фрагментом из первой книги романа «Степан Кольчугин»: «Время от времени к деду заходил стволовой с Чайкинской шахты, сухой, узкоглазый, морщинистый старичок, всегда усмехающийся и очень ехидный. Обычно, входя в комнату, он с недовольным видом спрашивал:– Что, Романенко, живешь еще? Когда же я тебе приду на пирожки?– Постой, постой, – отвечал не очень уверенно дед Платон, – кто к кому раньше придет на пирожки…Случилось, что старичок стволовой умер летом десятого года в холерном бараке.– И что ж ты думаешь? – рассказывал в сотый раз дед Платон. – Я говорю: кто еще к кому придет на пирожки. Как я сказал, так и вышло, в холеру помер!» (Гроссман 1955. Т. 1: 256).
[15] Ольга Семеновна Роданевич – вторая жена Семена Осиповича, врач по профессии. Каменка – город в Черкасской области Украины.
[16] Личное отношение Гроссмана к Бердичеву отличается от того образа, который он пытался создать в очерке 1929 года «Бердичев не в шутку, а всерьез»: «„Просто гражданам“ надо рассказать о Бердичеве. Пусть знают, что город этот – вполне хороший честный советский город, ничуть не хуже Уфы или Волоколамска» (Гроссман 1929: 12).
[17] Гроссман учился на химическом отделении физико-математического факультета 1-го Московского государственного университета с 1923 года.
[18] Неточная цитата из шуточной сказки в стихах «Царь Никита и его сорок дочерей» (1822) Александра Пушкина: «Ничего иль очень мало, / Все равно – недоставало».
[19] В письмах к отцу Гроссман чаще всего использует украинское обращение «батько» или «батькос». Способ обращения изменится в 1941 году, когда Гроссман начнет называть отца «папа» и «дорогой».
[20] Гроссман регулярно заимствовал имена и черты друзей и знакомых для своих книг. Так, например, Стах – второстепенный персонаж романа «Степан Кольчугин»: «В маленькой комнате рядом с Софьей Андреевной жил статистик, поляк Стах. В него было влюблено множество киевских девиц, но равнодушный и ленивый Стах относился к своим почитательницам холодно» (Гроссман 1947b: 302).
[21] Московский химико-технологический институт (МХТИ) им. Д. И. Менделеева.
[22] Премьера оперы «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» Николая Римского-Корсакова в постановке Виктора Раппопорта состоялась 25 мая 1926 года (Римский-Корсаков 2024).
[23] Джон и Кэрол Гаррард полагают, что Гроссман поехал в круиз по Волге в компании молодых людей, с которыми его познакомила двоюродная сестра Надежда Алмаз (Garrard, Garrard 2012: 78).
[24] Возможно, здесь Гроссман цитирует текст с лубочной картинки «Замечательнейший персицкий скороход и силач Ганао-Сали. 30-ти лет» (1894): «Силу имеет неимоверную 〈…〉 одним ударом своего кулака убивает самого свирепого быка».
[25] Мать Гроссмана Екатерина Савельевна жила в семье сестры Анны (ум. 1935) и ее мужа Давида Михайловича Шеренциса (1862–1938), известного в Бердичеве врача и филантропа. У них и сам Гроссман жил в детстве и, частично, в юности, а затем останавливался там, приезжая навестить мать.
Copyright © 2025 Электронная библиотека