А перед ним стоял какой-то незнакомый хлыщ. Молодой. Быть может, очень молодой, хоть и рослый. Но явно из благородных, судя по одежде и рукам, не привыкшим к физическому труду. И у него лицо было слегка забрызгано кровью – мелкими такими, чуть приметными капельками. Вывод напрашивался сам собой, однако он не укладывался в голове городового. Он просто не мог себе представить, чтобы этот хлыщ смог так «отоварить» эту четверку. Да и подельники их явно где-то были.

– Городовой это наш! – выдал кто-то из рабочих. – Федор Кузьмич.

– Федор Кузьмич, что же это у вас тут происходит? – все так же улыбаясь, поинтересовался мужчина. – Средь белого дня людей бьют. Непорядок.

– А вы кто такой будете? – нехорошо прищурившись, поинтересовался городовой.

– Граф Лев Николаевич Толстой.

– Оу… хм… – несколько растерялся он.

В его представлении такие персоны своими ножками вот так по подворотням не ходят. Все в колясках. А тут еще и в одиночку.

– А… хм… это… – пытался как-то повежливее сформулировать он вопрос, прекрасно понимая, что этот человек по щелчку пальцев может закончить его службу, просто за счет связей.

– Ты хочешь спросить, что я тут делаю?

– Да, ваша светлость.

– Недавно в Казань приехал. Вот гуляю, осматриваю город. Любуюсь видами.

Городовой и рабочие от этих слов даже головами закрутили, пытаясь понять какими видами залюбовался аж целый граф. Но ничего так и не поняли. Обычная бедная улочка: видавшие виды деревянные домики и сараи, пара канав, ухабы, ну и так далее. Даже грязная дворняжка имелась, что наблюдала за ними, высунув морду из ближайших лопухов.

– А… И как вам у нас?

– Очень мило. Особенно мне понравились люди, – скосился Лев Николаевич на эту помятую четверку.

Ситуация стала яснее – точно попытались ограбить. Выхватили. Неясно как, но это и не важно. Хотя городовой не понимал, отчего этот молодой граф о том не заявляет. Его слов достаточно, чтобы эту четверку приняли и оприходовали честь по чести. И обычно благородные в те редкие случаи, когда сталкивались с разбойным людьми, верещали дай боже. А этот не выдавал их.

Почему? Городовой не понимал. Осторожно спросил:

– А вы, Лев Николаевич, не видели, кто их побил?

– Когда я вышел, эти злодеи уже скрылись. Я шел оттуда. Вы прибыли оттуда. Очевидно, что они удалились либо туда, либо туда.

– А… – скосился городовой на хромого разбойничка, не решаясь его спросить.

– Да я не разобрал, – осторожно ответил тот на невысказанный вопрос, косясь на молодого графа. – Приложили. Упал. Верно, убежали, как барин сказывает.

– Вы уже разберитесь, Федор Кузьмич, – произнес Лев Николаевич, протягивая тому руку.

Городовой понятливо закивал головой, охотно ответил на рукопожатие.

Дворяне и тем более аристократы обычно относились к сотрудникам подобных «органов» как минимум пренебрежительно. Даже к дворянам. Ясное дело – с каким-нибудь крупным начальником лучше было не шутить. И тому же Бенкендорфу Александру Христофоровичу не подать руки никто бы не решился, а вот простых, рядовых сотрудников постоянно третировали и открыто презирали.

А тут такой поступок.

Да еще к простолюдину, каковым Федор Кузьмич и являлся.

Городовой аж невольно улыбнулся.

И в считаные минуты организовал молодому графу экипаж.

– Вы уж доложитесь, как разберетесь, – тихо произнес Лев Николаевич, практически шепотом и на ушко, когда городовой его провожал. И вложил ему в руку серебряный рубль – крупную и хорошо различимую на ощупь монету^[15].

Федор Кузьмич напрягся.

– Я хочу знать, какая сволочь этих дурачков подослала. Это был задаток. Как доложите – дам впятеро.

– Эти дурни могли и сами учудить, – осторожно ответил городовой, не убирая монеты и окончательно ее не принимая.

– Тогда я хочу знать о них все. Чем дышат. Чем живут. Под кем ходят.

– Все сделаю, – кивнул визави, наконец-то поняв логику поведения молодого аристократа. И ловким движением убрал монету так, словно ее никогда и не было.

– И этих балбесов не трогайте. Может, и они на что сгодятся.

Городовой кивнул, сошел с подножки на землю, и коляска тронулась.

– Странный барин, – заметил один из рабочих.

– Да не то слово. – хмыкнул Федор Кузьмич, покосился на побитую четверку и хмыкнул: – Эко он их отходил.

Все окружающие промолчали, сделав вид, что ничего не слышали.

Лев Николаевич же выдохнул.

Ему прямо явно полегчало, и пришло осознание, что все не так уж и плохо и поле для маневра у него остается. Да и вообще нужно куда-то спускать пар, который в этом молодом, полном гормонов теле буквально прет из ушей. Или драться почаще, или любовницу в самом деле какую-нибудь завести, или еще что.

Во всяком случае, не дурить.

Хотя и сложно сие. Разум разумом, а гормоны порой чудят – мама дорогая. Окружающие понимают и принимают это – молодые аристократы и не такое устраивают. Дело-то привычное. Но ему самому было стыдно. Да и глупо так подставляться. И с той же Анной Евграфовной требовалось поговорить. Приватно и серьезно, чтобы расставить все точки над «е» или над «i», так как в местной графике эта буква все еще присутствовала…

Глава 4

1842, апрель, 14. Казань

– Лев Николаевич, к вам полиция, – доложился слуга, заходя в комнату.

С виду мужчина отреагировал равнодушно, но внутри все сжалось.

Он ясно себе представлял научно-технический уровень этих лет и понимал: вычислить его чуждость в этом теле никак нельзя. Разве что сам признается. Впрочем, даже в этом случае его попросту посчитают безумцем либо одержимым. Да и то в самом негативном исходе. Скорее всего, воспримут за не очень удачную шутку. Благо, что аристократов, которые чудят, по всему миру хватало, и Россия в этом плане не была исключением. Но все равно он опасался, что его вскроют.

Как?

Да бог их знает как. Он порой и про мистику думал. Да, никогда не встречал подтверждение ее практической ценности там, в прошлой жизни. Сейчас же… а вдруг? Так или иначе, он тревожился и накручивал себя, пусть и не сильно. Оттого ему и стало не по себе от этих слов слуги, хотя вида не подал.

– Кто там явился и чего он хочет? – максимально скучающим тоном он осведомился.

– Городовой какой-то, – пожал слуга плечами. – Сказывает, будто бы по вашему поручению.

– Ясно… Зови.

Пара минут.

И в комнату, в которой молодой граф занимался, зашел его новый знакомый – Федор Кузьмич.

– Доброго здоровья, ваше сиятельство, – бодро произнес он.

– И вам не хворать, – сказал Лев Николаевич. – Судя по отличному настроению, вести вы раздобыли отменные.

– Так и есть, – кивнул городовой. – Тех оболтусов никто не отправлял. Сами вышли на промысел.

– А отчего же днем?

– А чего им по темноте на улицах делать? – растерялся городовой. – Там и грабить-то некого, все, кого можно пощипать, либо носу на улицу не показывают, либо ходят там с большими и порой недурно вооруженными компаниями. Оно им совсем ни к чему. Днем же одиночек или малые партии можно встретить куда чаще.

– Тоже верно, – согласился Лев Николаевич, понимая, насколько он еще не понимает эту эпоху.

– Но человечек, что за ними стоит, очень расстроился.

– Серьезно?! – оживился граф. – И он, я надеюсь, пожелает отомстить или как-то иначе навредить мне?

– Надеетесь? – немало удивился Федор Кузьмич.

– Я люблю веселье, – пожал плечами Лев Николаевич, завершая свои упражнения с гирями.

– К-хм… ну, знаете, мне такое не понять, – покачал головой Федор Кузьмич. – Нет, на вас он не обиделся. Да и за что? А вот на своих балбесов – да, осерчал. За то, что с одним человеком не справились. Так что старшой их головы лишился.

– Его убийц, наверное, уже арестовали?

– Полноте вам, Лев Николаевич, – улыбнулся в усы городовой. – Сам он его и пальцем не тронул, а кто и когда сгубил – уже не найти. Да и все молчать будут.

– Федор Кузьмич, – покачал головой молодой граф, глаза которого стали на удивление жесткие и холодные. – Мне ли вам рассказывать, что если очень вдумчиво да с умением спрашивать… Впрочем, мне до того нет никакого дела, раз конфликт исчерпан. Преставился и ладно. А остальные что?

– Никто не знает. Полагаю, залегли, опасаясь расправы. Позор-то какой. Но тут пока ничего не ясно.

– Странно. Ну да ладно. Что-то еще?

– Вот, – протянул городовой папку. – Здесь все, что мне удалось добыть на ту болезную четверку. Кто, откуда, чем промышляли. Там же сведения о том, кто за ним стоит.

– Подставное лицо?

– Отчего же подставное? Дельное.

– А кто им верховодит? Ни за что не поверю, что такая шайка-лейка без хозяйской руки промысел ведет.

Федор Кузьмич как-то странно дернулся и покачал головой:

– Лев Николаевич, не надо вам сие знать. Да и мне.

– Неужто сам губернатор?

– Я вам в таких делах не помощник, – осторожно ответил городовой. – Сами понимаете: жена, дети. Птица я невеликая, раздавят и не заметят, коли нос куда-то не туда суну.

– Хорошо, – кивнул молодой граф и, подойдя к столу, взял специально заготовленный кошелек с отложенными десятью серебряными рублями, и вручил их со словами: – Как и обещал.

– Рад стараться, – широко улыбнулся Федор Кузьмич.

– Если эти трое объявятся – дайте знать. Особенно хромой.

– Они не объявятся, – криво усмехнулся городовой. – Если спаслись, то уйдут из города, пересидев. Им тут не жить. Больше мы их никогда не увидим.

На этом они и распрощались.

Федор Кузьмич застал Льва Николаевича за утренней тренировкой, которую в целом он при нем и завершил. После чего отправился на завтрак. Точнее, на обед, если говорить честно, но здесь его именно так называли, принимая в полдень.

Укреплять свое тело молодой граф начал почти сразу, как понял, в какую историю вляпался. И теперь плотно работал на брусьях, турнике и с отжиманиями. Ну и гирями баловался с прочим подручным. В целом он для начала пытался прогнать сам себя через адаптированный курс молодого бойца. Слишком уж тело реципиента оказалось изнеженным. Да, понимание кинетики боя многое давало. Но он был далек от идей айкидо и «прочих форм изящной словесности», как говорил его тренер на заре карьеры.

Разумеется, упражнялся он по возможности не на виду. Да и слуг прикармливал, чтобы лишнего не болтали и слухи ему сами собирали, тратя на это часть тех денег, которые ему выделяла тетушка. Специально для того, чтобы он вел подобающий молодому графу образ жизни. В ресторациях питался, одевался прилично, в карты мог поиграть по маленькой и так далее. Вот с них все, что мог, не вызывая подозрений, Лев Николаевич и откладывал – на «черный день».

– Опять этот странный запах, – скривилась Пелагея Ильинична.

– А разве настоящий мужчина не должен быть вонюч, могуч и волосат? – вежливо осведомился племянник, выдавая уже дежурную шутку. Так-то после тренировок он обтирался влажными полотенцами, однако кое-что оставалось, вот тетя и бурчала.

– Мужик – да! Мужчина – нет… – начала было она свою большую ответную реплику, но Лев ее перебил.

– Полно вам, тетушка. К чему эти споры? О вкусах не спорят, как говорил один мудрец. О запахах тоже. Может, это у меня от природы… как их… Феромоны выделяются?

– Что?

– Феромоны. – с видом, словно все знают, что это такое, повторил племянник.

– И все же – откуда этот запах?

– Я люблю утренние прогулки. А за все нужно платить, – ответил Лев Николаевич, с немалым раздражением уставившись на тарелку овсяной каши.

– Вы, мой мальчик, зря на нее так смотрите. Очень полезная для здоровья пища. Ее вкушает сама королева Великобритании!

Граф улыбнулся и выдал всему семейству адаптированный анекдот про овсянку, собаку и сэра Генри…

– Мельбурн, кто это так грустно воет на болоте по ночам? – спросила королева Виктория.

– Собака Пальмерстон.

– Да? А отчего же он так воет?