Вадим Фарг: Нулевой дар. Том 1

Глава 1

Что есть смерть?

В моем ремесле это конечный результат хреново планированной работы, слабости или чрезмерного доверия к нанимателю. Мой последний день не стал исключением. Заказ простой: выкрасть какие-то данные с сервера в пентхаусе. Охрана – три калеки. Система – вчерашний день. Легкие деньги.

Так я думал, пока «надежный» информатор не продал меня с потрохами. Вместо трех сонных охранников меня встретил отряд корпоративного спецназа.

Я хорошо помню тот момент. Горячий воздух ночного города, свист пуль над головой и я, отступающий к краю крыши с непрекращающимся кровотечением. А потом ослепительная вспышка и жгучая боль в груди. Раскаленный сгусток плазмы – вещь неприятная. Быстрее осознания ощутился лишь мерзкий запах горелой свинины, а за ним и понимание, что исходит он от меня.

Я выбрал самое разумное решение – шаг назад, прямо в пустоту. Короткий полет в пару секунд позволил осознать, как же сильно облажался.

Последнее, о чем подумал – надеюсь, внизу нет мусорных баков. Умирать-то ладно, но вот закончить жизнь в куче вонючих отходов… как-то обидно.

А затем лишь темнота.

Я думал, что на этом все. Финита ля, как говорится. Но все пошло не по плану.

Сюрпризом стало то, что я снова что-то почувствовал.

Первое ощущение – боль. Но не та острая, чистая боль от ранения, а совершенно другая. Мерзкая, пульсирующая, разливающаяся по черепу с каждым ударом сердца.

Классическое похмелье. Словно кто-то всю ночь играл в боулинг моей головой. Во рту пересохло до такой степени, что язык казался наждачной бумагой. Мне хорошо знакомы эти симптомы.

Я попытался сглотнуть, но ничего не вышло.

– Воды… – прохрипел чужим для себя голосом. Не мой бас, прокуренный и пропитый, а какой-то высокий, чистый, почти юношеский.

Ну все, приехали. Предсмертные глюки. Мозг, должно быть, отчаянно цепляется за жизнь, показывая мне дурацкие сны. Ладно, посмотрим, что еще ты можешь, старина.

Я с трудом разлепил веки, но тут же снова их зажмурил. Тусклый полумрак, что пробивается сквозь плотные шторы, ударил по глазам. Со второй попытки получилось лучше.

Я лежу в кровати. Нет, не так. Я утопаю в кровати. Огромной, мягкой, как облако, и застеленной шелковыми простынями.

Шелк! Я за всю свою жизнь спал на чем угодно: на жестких казарменных нарах, в грязных окопах, в дешевых синтетических спальниках. Но на шелке никогда.

Комната тоже из какой-то другой жизни. Стены обиты темным деревом, на полу лежит толстый ковер, в котором можно утонуть, на стенах – картины с какими-то унылыми пейзажами. В воздухе стоит смесь прокисшего дорогого вина, пыли и приторно-сладких духов. Определенно не госпиталь. На рай не похоже. На ад – тем более. Слишком… пафосно и сопливо.

Собравшись с силами, я приподнялся. Мир тут же накренился, к горлу подкатила тошнота. Я выставил руки, чтобы упереться в матрас и не рухнуть обратно, и замер. Уставился на свои руки.

Ни единой царапины. Кожа бледная и мягкая. Пальцы – тонкие и длинные, с аккуратно подстриженными ногтями. Это руки музыканта или писаря, но никак не солдата.

Мои настоящие руки были картой моей жизни. На костяшках левой – уродливый белый шрам от ножа, подарок от одного должника. На правом запястье – звездочка ожога от плазменного разряда. Кожа грубая, мозоли от рукояти винтовки никогда не сходили. А здесь… здесь нет ничего. Чистый лист.

Паника подкралась, как вор в ночи, но я привык душить ее в зародыше. Паника убивает быстрее пули. Спокойно, Алекс. Анализируй.

Факт номер один: ты в сознании.

Факт номер два: ты в незнакомом, очень богатом месте.

Факт номер три: ты, кажется, в чужом теле. И вот это уже ни в какие ворота не лезет.

Я спустил ноги с кровати. Они оказались слабыми и ватными, еле держат вес. Все тело ощущается чужим, незнакомым. Рыхлое, изнеженное, ни намека на привычные стальные мышцы. На стуле рядом валяется одежда: тонкая белая рубашка и штаны из дорогого бархата. Наряд для какого-то павлина, а не для человека моих кровей.

На прикроватном столике серебряный графин с водой и кубок. Жажда оказалась сильнее удивления. Дрожащей рукой я налил воды и выпил все залпом. Холодная, чистая, она обожгла пересохшее горло. И это ощущение показалось слишком настоящим. Галлюцинации не бывают такими отчетливыми.

В итоге я заставил себя встать. Каждый шаг начал отдаваться молотом в висках. Я медленно побрел по комнате, цепляясь за мебель, чтобы не упасть. Мой взгляд искал хоть что-то, что могло бы объяснить происходящее. И-таки нашел. В дальнем углу, в тени, стоит высокое зеркало в потускневшей от времени раме.

Путь до него показался мне марш-броском через пустыню. Я доковылял, вцепился в резной край рамы, чтобы удержать равновесие, и заставил себя поднять голову.

Из зеркала на меня смотрит совершенно незнакомый парень.

Лет двадцать, не больше. Смазливое аристократическое личико, которое так и просит, чтобы его разок приложили о стену. Темные, чуть вьющиеся волосы спутаны. Под серыми глазами залегли синяки от похмелья. Ничего общего со мной – тридцатипятилетним наемником с перебитым носом, шрамом через щеку и взглядом, от которого люди обычно отворачивались.

Я смотрел на него, а он смотрел на меня. Я медленно поднял правую руку. Отражение повторило движение. Я коснулся своего лица. Пальцы ощутили гладкую, нежную кожу. Я попробовал усмехнуться, но губы этого парня сложились в какую-то жалкую, неуверенную гримасу.

Нет, это был не сон. И не предсмертный бред.

Тот плазменный заряд не стер меня в порошок и не отправил к предкам. Он каким-то неведомым образом зашвырнул мою душу, или что там от нее осталось, сюда. В тело этого избалованного аристократа, который, судя по всему, вчера знатно набрался.

Я еще раз посмотрел на свое новое лицо в зеркале. Слабак. Задохлик. Но… живой.

– Вот же черт, – произнес этим новым, чужим голосом. – Кажется, у меня большие проблемы.

1

– Так, ладно, – Немного придя в себя и усевшись в дорогое с виду кресло, я прохрипел. – Давай по порядку, парень. Первое: ты жив. Это, несомненно, плюс. Второе: тело хоть и дрыщавое, но вполне себе целое. Тоже в копилку плюсов. Третье: башка трещит по швам, а ты понятия не имеешь, где находишься и кто ты теперь такой. А вот это уже жирный, вонючий минус.

Перво-наперво – информация. В моей прошлой жизни от нее зависел успех операции и то, вернешься ли ты на базу на своих двоих или в пластиковом мешке. Сейчас от этого зависит вообще все.

Я начал методично, на чистом автомате, обыскивать комнату. Чужие руки двигались неуверенно, им не хватало привычной моторики, но въевшиеся за годы рефлексы брали свое.

Прикроватный столик. Пустой графин из-под воды, серебряный кубок. Рядом – маленькая шкатулка из темного дерева. Внутри пара золотых запонок и тяжелый перстень с гербом: хищная птица, вцепившаяся когтями в скалу. Герб местного семейства, надо полагать.

Я без раздумий нацепил перстень на палец. Сел как влитой. В голове тут же всплыло имя, словно забытый пароль: Кирилл Стержнев. Значит, теперь меня зовут так. Что ж, Кирилл так Кирилл.

Обыск продолжился. Пол у кровати был усеян пустыми винными бутылками. Этикетки незнакомые, но бумага дорогая, с тиснением.

Понятно, юный Кирилл любил пригубить крепленое. Судя по состоянию моей новой головы, делал он это с пугающим профессионализмом.

Дальше – массивный письменный стол, заваленный хламом. Стопки книг в толстых кожаных переплетах, разбросанные листы пергамента, гусиные перья. Посреди всего этого великолепия красуется опрокинутая чернильница, залившая полированную столешницу уродливым черным пятном.

Я поднял один из листков. Почерк оказался до смешного витиеватым, с кучей крючков и завитушек, но разобрать текст можно.

«Моя бесценная Изабелла. Если бы твои лучезарные очи могли узреть, как страждет мое сердце в этой постылой золотой клетке…»

Дальше следовал целый водопад розовых соплей о невыносимой тяжести бытия, жестокосердном отце и страстном желании сбежать куда-нибудь в поля, к ромашкам и закату. Письмо было не дописано. Видимо, автор в итоге предпочел излияниям на бумаге более тесное общение с бутылкой. Я скомкал пергамент и со злостью швырнул его в угол. Жалкий, инфантильный нытик.

И тут сознание пронзила короткая, острая вспышка чужой памяти. Не моей.

«Ты – позор нашего древнего рода, Кирилл! Пустышка! В твоих жилах течет не благородная магия предков, а помойная грязь!».

Перед глазами возникло лицо мужчины лет пятидесяти. Статного, властного, с пронзительными синими глазами. Отец. И тут же волна липкого, унизительного страха, жгучего, как раскаленное клеймо…

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Чертовы остаточные воспоминания. Значит, у этого Кирилла деспотичный папаша-тиран, который шпынял его за отсутствие… магии? Что за чушь собачья? В моем мире магия – это сказки для детей и дешевые трюки для ярмарочных фокусников. Похоже, здесь все немного иначе.

Я заставил себя продолжить обыск. Распахнул огромный шкаф, и на меня вывалился целый гардероб попугая. Шелковые рубашки, бархатные камзолы, штаны всех мыслимых и немыслимых расцветок. Ничего практичного. Ничего удобного. И, разумеется, никакого оружия. Даже завалящего столового ножа. Этот парень, Кирилл, был опасен разве что для винных погребов и, возможно, печени местных служанок.

Внезапно в дверь деликатно постучали. Три коротких, неуверенных стука.

– Молодой господин Кирилл, вы уже проснулись? – раздался снаружи приглушенный, чуть скрипучий мужской голос.

Черт. Первый контакт с местными. Главное сейчас не проколоться.

Я откашлялся, стараясь придать голосу хоть немного властности, а не жалкого похмельного хрипа.

– Да. Войди.

Дверь тихо скрипнула, и в комнату заглянул пожилой слуга в простой серой униформе. Худой, лысоватый, с усталым и абсолютно непроницаемым лицом. Он окинул быстрым взглядом царивший в комнате бардак, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Профессионал. Уважаю.

– Доброго утра, господин. Князь Родион Стержнев ожидает вас к полудню в своем кабинете. Он велел передать, что разговор будет… крайне неприятным.

Князь Родион. Отец. И снова короткая вспышка чужой памяти: пот на спине, дрожь в коленках, отчаянное желание провалиться сквозь землю или спрятаться под кроватью.

Я с усилием подавил это унизительное чувство.

Неприятный разговор? Ха. После того, как в тебя в упор стреляют из плазменного карабина, трудно найти в жизни что-то действительно неприятное.

– Хорошо. Можешь идти.

Слуга чуть поклонился, но с места не сдвинулся, продолжая стоять в дверях.

– Вам приготовить ванну, господин? И принести что-нибудь от головной боли?

Он ждал. И тут до меня дошло. Я должен назвать его по имени, но в моей новой башке абсолютно пусто. Я не знаю, как его зовут. Это провал. Надо импровизировать. А лучшая импровизация – это хорошо продуманное нападение.

Я уставился на него самым надменным взглядом, на который только было способно это смазливое лицо.

– Если мне что-то от тебя понадобится, я позову, – выдал ледяным тоном. – А теперь закрой дверь с той стороны.

Слуга на секунду замер. В его бесцветных глазах промелькнуло удивление, смешанное с… уважением? Видимо, обычно молодой господин Кирилл вел себя совершенно иначе. Наверняка начинал хныкать и жаловаться на головную боль, прося принести ему рассолу. Но мой приказной тон сработал безотказно.

Слуга молча поклонился еще раз и вышел, тихо прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

Кажется, пронесло. Но это был очень тревожный звоночек. Я здесь как сапер на минном поле. Любой неверный шаг, любое не то слово – и все, игра окончена.