Это не просто набор домиков. Это живая, дышащая система. Здания с плавными линиями, увитые зелеными гирляндами плюща. Прозрачные купола, жадно ловящие дневной свет. Тонкие, как паутинки, пешеходные мосты, парящие в воздухе. Я полночи, согнувшись в три погибели, вырезал из крашеной губки крошечные деревья и мастерил ветряки, которые и правда крутились, если на них хорошенько подуть. В этом картонном мирке я главный. Я решаю, куда потечет река и где будут гулять люди. Все здесь подчиняется только мне. Полная противоположность реальной жизни.

Я так углубился в работу, что, кажется, перестал дышать. Нужно было приладить на место центральную башню – самое сложное, что было в проекте, со спиральным пандусом, который никак не хотел держаться. Мои пальцы, все в мелких порезах и засохших каплях клея, осторожно, почти с нежностью, держали пинцет с очередной деталькой размером с ноготь. Вокруг не было ничего. Ни нудной философии, ни дурацких споров, ни ее зеленых глаз. Только я, мой город и оглушительная, блаженная тишина в голове.

Но продлилось это недолго.

– Эй, творец. Николай Беляев, прием-прием!

Я подскочил на месте так, что пинцет звякнул о макет, и я чуть не устроил своему городу локальный апокалипсис. На пороге показалась Лиза. В одной руке я заметил большой бумажный пакет. Ладонью второй девушка наигранно прикрывает глаза.

– Привет, – выдал со вздохом.

– У вас тут от гениальности не ослепнуть?

Я не сдержал смешка, отложив инструмент в сторону.

– Острячка. Заходи, только осторожней, тут повсюду строительный мусор. Не хватало еще, чтобы ты ногу сломала.

Она, крадучись, как кошка, пробралась между столами и заглянула мне через плечо.

– Ого… – в женском голосе прозвучало неподдельное восхищение. – Ник, это просто невероятно. На фотках и вполовину не так круто.

Лиза поставила пакет на единственный свободный уголок стола. Из него показалась большая картонная коробка. Я открыл ее, и в лицо ударила горячая волна божественного аромата.

Та самая паста. Сливочный соус, в котором утопают пухлые розовые креветки и черные ракушки мидий. Сверху все это щедро посыпано свежей, мелко нарубленной петрушкой.

– Твоя честно проигранная порция, – с гордостью объявила Лиза, протягивая мне пластиковую вилку.

– Ты мой личный супергерой, – пробормотал я, накручивая на вилку первую порцию спагетти. Это было что-то. Сладковатые сливки, соленый привкус моря от креветок, легкая чесночная нотка.

Сначала я думал, что Лиза просто отдаст еду и уйдет, но она не торопилась. Обошла стол и с таким искренним любопытством принялась разглядывать мой макет, что я даже перестал жевать.

Она не просто смотрела. Она всматривалась, наклоняла голову, будто пыталась заглянуть внутрь картонных домов.

– Слушай, а почему они у тебя такие… овальные? – спросила, аккуратно ткнув пальцем в сторону жилого квартала.

– Это называется бионическая архитектура. Форма яйца – самая крепкая. Нагрузка распределяется равномерно. И углов нет, значит, и сквозняков тоже.

Она кивнула. Мне показалось, что не просто сделала вид, мол поняла, а правда задумалась.

– А эти крыши, все в траве… это же не просто для красоты?

– Не-а. Это система сбора дождевой воды. Она проходит через землю, фильтруется, и ее потом можно использовать. И летом в домах не так жарко.

Я рассказывал, а она слушала. Моментами задавала вопросы. Не глупые, вроде «а человечки тут будут?», а на удивление толковые.

Я увлеченно объяснял ей про поезда на магнитной подушке, про систему переработки мусора прямо в домах, про стекла с солнечными батареями. Впервые говорил о своей работе с кем-то, кто не был преподом или таким же двинутым архитектором. И этот кто-то, черт побери, меня понимал.

Лиза обошла стол и замерла у чертежа центральной башни. Долго вглядывалась в паутину линий и цифр, потом снова перевела взгляд на макет.

– Погоди-ка. А вот здесь… – вдруг выдала Лиза, нахмурив брови. Осторожно дотронулась кончиком ногтя до того самого места, где мой несчастный спиральный пандус крепился к башне. – Мне кажется, или тут нагрузка на опору неправильная?

Я скептически усмехнулся. Ну да, конечно. Журналист сейчас научит меня сопромату.

– Лиз, это сложный узел. Я две ночи над ним сидел, тут все рассчитано до миллиметра.

– Да я же помню, ты сам мне рассказывал! – она даже топнула ногой, доказывая свою правоту. – Месяц назад, когда ты делал тот проект моста и психовал из-за… консоли. Точно, консоли! Ты тогда еще полчаса жаловался, что вся нагрузка уходит в одну точку и это самое слабое место. Здесь то же самое, нет? Пандус просто висит в воздухе, опираясь только на башню в одном месте.

Я замер с вилкой на полпути ко рту. Консоль. Она запомнила. Я и правда целый вечер ныл ей по телефону про ту дурацкую балку.

Отложив еду, я схватился за калькулятор. Пальцы, не слушаясь, застучали по кнопкам. Раз. Другой.

Не может быть…

Она оказалась права.

Одна цифра. Одна идиотская, дурацкая ошибка в расчетах, и весь мой красивый, изящный пандус сложился бы, как карточный домик.

Я медленно поднял на девушку глаза. Она смотрит на меня с тревогой, будто боится, что обидела своей догадкой.

– Ты у нас не просто журналист.

Она ответила улыбкой. Мягкой, немного смущенной, но такой теплой, что в пыльной мастерской, кажется, стало светлее.

– Я просто внимательно тебя слушаю.

* * *

На следующий день. Лиза

Есть места, где я чувствую себя по-настоящему живой. Редакция нашей студенческой газеты «Глагол» как раз из таких. Это крохотная, забитая мебелью комнатушка в подвале, где всегда пахнет старыми подшивками и дешевым чаем в пакетиках. Для меня этот запах лучше любых духов.

Сегодня я сидела за своим столом, заваленным черновиками и пустыми кружками. Мои пальцы не просто печатали, а буквально выбивали гневную дробь на клавиатуре. Я была в своей стихии. Я была на охоте.

Передо мной на мерцающем экране рождался текст. Не обычная статья, а настоящая бомба замедленного действия, которую я с огромным удовольствием собиралась подложить под мягкое кресло нашего проректора по учебной работе, господина Сидорчука.

Тема – гранты. На бумаге – все красиво. Побеждают лучшие из лучших. А на деле… о, на деле это настоящая комедия.

Я две недели почти не спала. Сверяла списки, сопоставляла фамилии, вылавливала в коридорах обиженных ребят, которые боялись говорить откровенно.

И я раскопала. Нашла. Целую систему. Уютный такой междусобойчик.

Грант на исследование «влияния фаз луны на популяцию дождевых червей» получает кто? Правильно, сын проректора. А грант на «анализ рэп-баттлов как формы современного эпоса» – племянница декана. И все в таком духе. Наглый, откровенный бред, за который платили реальные, и немалые, деньги.

А в это время проекты ребят с физтеха, которые придумали что-то действительно важное, летели в мусорку.

Я чувствовала, как внутри все закипает от злости. Но это была хорошая, правильная злость. Та, что заставляет действовать. Я не просто печатала. Я сражалась за тех ребят, у которых украли шанс. За справедливость, в которую, может, по-детски, но все еще верила.

Наконец закончив, я откинулась на спинку стула так, что он жалобно скрипнул. Пробежала глазами по тексту. Вроде бы мощно. Факты, намеки, анонимные цитаты.

Но хватит ли этого?

Я сразу представила лицо Сидорчука. Такое холеное, лоснящееся, с хитрыми глазками. Он же вывернется. Обвинит меня в клевете, в погоне за славой. Скажет, что я просто завистливая студентка.

Моя статья похожа на красивое, но опасное оружие. Но одного этого мало. И я знаю одного человека, который может мне помочь.

Мне нужен Ник.

Я нашла его во дворике университета, под раскидистым старым каштаном. Здесь всего одна скамейка, которую мы почему-то уже давно считаем своей.

Он сидел, откинувшись на спинку и положив на колени свой вечный скетчбук, и что-то сосредоточенно выводил карандашом. Я знала, что Ник не замечает ничего вокруг. Он был там, в своем мире из линий и форм, придумывал очередной дом будущего.

– Ник! – я подлетела к нему и плюхнулась на скамейку рядом. Скамейка аж качнулась.

Он вздрогнул и поднял голову. На секунду в глазах промелькнула растерянность – он еще не до конца вынырнул из своих мыслей, но потом узнал меня. На лице появилась его обычная, чуть усталая, но такая родная улыбка. Самой на душе теплее стало.

– Лиз. Судя по безумному блеску в глазах, ты либо написала разгромную статью, либо решила баллотироваться в президенты.

– Первое! – выпалила я, не в силах сдерживать эмоции. – Я их раскопала, Ник! Гранты! Представляешь, вся эта верхушка, все их детки и племянники, все шито белыми нитками! Сидорчук и его банда! У меня все есть, списки, темы, комментарии!

Я начала тараторить, сбиваясь и размахивая руками. Пыталась на пальцах объяснить всю гениальность своего расследования. А Ник просто слушал. Не перебивал, не кивал для вида. Смотрел на меня. В его карих глазах столько внимания, будто я рассказываю самую важную вещь в мире.

Когда я наконец выдохлась, он помолчал секунду, постукивая карандашом по скетчбуку.

– Звучит неплохо, – выдал спустя пару секунд. – Ты умница. Но давай разберем. Как архитектор тебе говорю: самое красивое здание рухнет, если у него плохой фундамент.

И тут началось мое любимое. Он не стал говорить «Вау, круто!» или «Ты их порвешь!». Он начал работать. Мой личный, лучший в мире аналитик.

Я даже не стала вмешиваться, просто слушая его рассуждения. Такие приятные и ободряющие.

– Так, списки победителей и их бредовые темы. Это железобетон, – Ник открыл чистую страницу в скетчбуке. – Списки их родственных связей с начальством. Тоже факт. Но как ты докажешь, что одно связано с другим?

– Ну…

Он нарисовал два квадратика и соединил их пунктирной линией.

– Вот «сын проректора». Вот «грант». Эту твою линию любой юрист назовет совпадением. Ну, увлекся парень червяками, с кем не бывает. Нужно доказать, что это не случайность, а система.

Он задавал вопросы. Неприятные, точные, как уколы иголкой. Самое обидное и, в то же время, самое невероятное – у меня нет на них ответов.

– Ты пишешь, что десять грантов ушли «своим». А остальные пять? Если они честные, Сидорчук за это уцепится. Скажет, что комиссия объективна, а ты передергиваешь.

– Да, но…

– А те, кому отказали? – снова Ник перебил меня, увлекшись. – Ты сравнивала их проекты? Тебе нужен эксперт, который скажет: «Да, вот этот проект про новые полимеры в сто раз важнее рэп-баттлов». Анонимные комментарии – это хорошо, чтобы разозлить читателя, но пользы в остальном от них мало.

С каждым его словом я все сильнее чувствую, как моя ярость уступает место холодному расчету. Он был прав, черт возьми. Мои эмоции делают статью яркой, но хрупкой.

Ник, со своим мозгом, привыкшим строить надежные конструкции, видит все слабые места, все «трещины в несущей стене».

– Смотри, – он повернул ко мне скетчбук. Я ахнула. На листе идеальная, простая и убийственно понятная схема. Прямоугольники с фамилиями, кружки с суммами, и жирные черные стрелки, соединяющие их в одну наглую, порочную сеть. – Попробуй подать это вот так, поняла?

Стоило взглянуть, как в голове все вставало на свои места.

Конечно! Так будет в тысячу раз убедительней. Просто и гениально.

– Спасибо, Ник, – выдохнула я, и почувствовала, как с плеч упал тяжелый груз. Паника ушла, осталась только уверенность. – Я даже не знаю, что бы делала без тебя.

Он усмехнулся, закрыв свой альбом.

– Справилась бы. Ты же у меня боец.

Он сказал это так легко, будто это самая очевидная вещь в мире. А потом посмотрел на меня. И я замерла. Он улыбается, но глаза… В его глазах на секунду промелькнуло что-то совсем другое. Не просто дружеская поддержка. В глазах отразилась глубокая, обволакивающая нежность и… тревога. Настоящая, искренняя тревога. За меня.

От этого взгляда мое сердце забилось быстрее. Я сама не поняла, как замерла, смутившись.