Я знаю Ника практически с детства. Знаю каждый его взгляд. Без труда могу определить, когда он увлечен, когда задумался, когда волнуется. Знаю, с какими глазами смотрит на меня.

Так почему сейчас этот взгляд показался мне чем-то новым и таким… приятным?

Глава 3 – Операция "спасение"

Есть такие места, которые живут по своим собственным правилам, плюя на законы физики и здравого смысла. Наше любимое студенческое кафе «Зачет» было как раз из таких.

Шумная комнатушка в подвале, где каким-то чудом на пятидесяти квадратных метрах одновременно помещалось человек сто и тонна картошки фри, которую жарили без остановки.

Столики почти всегда липкие, диваны – продавленные. В воздухе висит коктейль из запахов: горелое масло, дешевый кофе из огромного чана, чьи-то резкие духи и всеобщее, немного отчаянное веселье в конце долгого учебного дня.

Но, даже со всем этим, мы обожали это место. Здесь можно было кричать, хохотать до слез, и никому до тебя не было дела.

Мы забились в свой любимый угол. Я плюхнулся на диван у стены. Лиза, как обычно, приземлилась рядом, почти вплотную. Наши колени соприкоснулись. Это было так привычно, что я даже не обратил внимания.

Напротив уселись Катя и Алекс. Катя, наша подруга-психолог, подперев щеку рукой, с интересом патологоанатома стала наблюдать, как Алекс пытается рассказать очередной анекдот. Его извечная тема.

– …и тут, короче, хомячок ему и говорит! – начал вещать студент, размахивая руками. – «Ты сначала систему переустанови, а потом на меня жалуйся!»

Он так оглушительно заржал над своей же шуткой, что поперхнулся колой и закашлялся. Я выдавил из себя вежливый смешок. Шутка была из тех, что покрылись мхом еще до моего рождения, но Алекс радовался ей так искренне, что удержаться было невозможно.

Лиза же залилась по-настоящему. Она откинула голову назад. Я увидел, как ее глаза заблестели. Небрежный пучок на макушке начал смешно подрагивать в такт хохоту.

Обожаю, когда она так смеется. Не хихикает в кулак, а именно хохочет – открыто, громко, всем своим существом. В такие моменты мне всегда кажется, что даже тусклые лампы в «Зачете» начинают светить чуточку ярче.

Тем временем на нашем столе появилась и еда: золотистая горка картошки фри, пирамидка из хрустящих луковых колец и четыре огромных запотевших стакана с колой и льдом. Ужин чемпионов, не иначе.

Наши с Лизой руки одновременно метнулись к тарелке, чтобы урвать самое большое и румяное луковое кольцо. Пальцы соприкоснулись. На секунду мы замерли и посмотрели друг на друга.

– Мое, – тихо, одними губами, прошептала она. В зеленых глазах заплясали черти.

– Даже не мечтай, – так же тихо ответил я и, воспользовавшись ее секундной заминкой, ловко подцепил добычу.

Лиза обиженно надула губы и легонько стукнула меня кулачком по плечу. Но вся ее обида улетучилась через мгновение.

– Ладно, – сказала она, сев еще ближе и прижавшись ко мне плечом. – Зато я сегодня видела, как наш Дугин пытался запарковаться у главного корпуса. Кажется, его машина теперь тоже прониклась философией экзистенциализма и полностью отрицает существование бордюров.

Я усмехнулся. Эту шутку про нашего профессора по философии не понял бы никто, кроме нас двоих. Весь вечер мы перебрасывались такими вот мелкими, понятными только нам фразами и взглядами. Это было абсолютной нормой. Привычной для нас обстановкой.

Я допивал колу Лиз, когда моя заканчивалась. Она без спроса таскала мою картошку, утверждая, что у меня в тарелке она почему-то вкуснее. Мы были как два элемента одной системы, идеально подогнанные друг к другу, и совершенно не замечали, как это выглядит со стороны.

Алекс уже переключился на новую байку. Лиза, отсмеявшись, повернулась, чтобы его послушать, и в следующий момент, все еще тихонько хихикая, просто и доверчиво положила голову мне на плечо. Сама того не заметила, как мне кажется.

И тут мир замер. Мой личный мир. Я перестал дышать. Ее волосы пахнут чем-то неуловимо знакомым. Кажется, яблочным шампунем.

Я почувствовал теплое дыхание на своей шее. От этого по руке пробежали мурашки. Внутри все сжалось в один тугой, теплый комок.

Одна моя половина хотела замереть и превратиться в камень, чтобы этот момент длился вечно. Другая, паническая, орала благим матом, что нужно немедленно дернуться, пошутить, сделать хоть что-то, чтобы разрушить эту невыносимо сладкую и опасную близость.

Но я не успел.

– Слушайте, а вы можете уже перестать ломать комедию?

Голос Кати прозвучал тихо, без нажима, но с привычной ей хладнокровностью. Как скальпель. Она никогда не держала в себе вспыхнувшие мысли.

Весь шум вокруг мгновенно стих. Алекс замер с открытым ртом. Мы с Лизой одновременно отринули друг от друга, словно нас ударило током. Ее голова соскользнула с моего плеча.

Я уставился на Катю. Она невозмутимо отпила колу через трубочку и посмотрела прямо на нас. Не зло, не с ехидством. Просто как врач, который ставит диагноз. Своим фирменным взглядом, от которого всегда хочется спрятаться.

– О чем это ты? – расплылась Лиза в улыбке, смутившись.

– Вы же точно не просто друзья, – закончила она мысль, хмыкнув.

Наступила тишина.

Я почувствовал, как щеки начинают гореть. Мой мозг, обычно такой сообразительный, превратился в паникующий кусок желе и лихорадочно искал пути отступления. Это был он. Мой самый страшный кошмар, воплощенный в реальность. Момент, когда кто-то скажет это вслух. Прямо при ней.

Лиза сидела прямая, как палка, и сверлила взглядом свою тарелку, будто надеялась прожечь в ней дыру. Алекс переводил растерянный взгляд с меня на нее, явно не понимая, что происходит.

Думай, Ник, думай.

И тут Лиза сама вмешалась.

– Кать, ты чего? – произнесла она неуверенно, но громко. Так, будто хотела, чтобы ее услышали все. – Не говори ерунды. Мы же друзья детства, вот и дурачимся.

– Точно! – добавил я, будто стараясь подкрепить слова. – Я и не помню, чтобы было иначе.

Катя лишь скептически фыркнула и закатила глаза с видом «ну-ну, играйте дальше, дурачки».

Все снова рассмеялись, и напряжение вроде бы спало. Мы вернулись к остывшей картошке и глупым шуткам.

Но что-то сломалось. Безвозвратно.

Я смеялся вместе со всеми, но сам не сводил глаз с Лизы. Она улыбалась, но уголки ее губ были напряжены, а взгляд стал каким-то отсутствующим. Она больше не придвигалась ко мне. Наоборот, отодвинулась на самый край дивана.

Вопрос был задан. Он остался висеть в воздухе.

Впервые за все годы нашей дружбы кто-то именно заставил нас посмотреть друг на друга со стороны. Под другим, совершенно новым, пугающим и, может быть, чуточку волнующим углом. И я понятия не имею, что нам теперь с этим делать.

1

После того дурацкого вечера в кафе между нами будто что-то треснуло. Знаете, как бывает с любимой чашкой – ставишь ее на полку, а сам уже знаешь, что одно неверное движение, и она разлетится на куски.

Мы по-прежнему созванивались и переписывались, но разговоры стали какими-то натянутыми. Мы аккуратно обходили острые углы, боясь задеть ту самую тему, которую так некстати подняла Катя. Ее шутка про нашу «идеальную пару» попала не в бровь, а в глаз, вытащив на свет все то, что я годами пытался спрятать даже от самого себя.

Всю неделю я чувствовал себя так, будто хожу по минному полю. И к вечеру пятницы понял, что так больше продолжаться не может. Нужно было что-то делать. И я сделал единственное, что всегда работало, когда мир вокруг становился слишком сложным и непонятным.

Я решил заказать пиццу.

Это был наш с Лизой священный ритуал. Наша кнопка «перезагрузки отношений», когда мы ссорились по пустякам или слишком погружались в работу, забывая о жизни.

Вечер с пиццей и каким-нибудь глупым фильмом у меня дома. Моя съемная однушка была нашей общей крепостью, нашей зоной комфорта. Здесь, среди заваленных книгами и чертежами полок, старых дисков с играми и вечного запаха кофе, не существовало никаких проблем, назойливых друзей и вопросов о том, «когда вы уже начнете встречаться». Здесь были только мы, и этого хватало обоим.

Я набрал ее номер. Гудки довольно быстро оборвались.

– Есть дело государственной важности, – начал без предисловий, не позволив Лиз произнести даже банальное «привет».

– Опять курсач за тебя сделать? – раздался в трубке ее усталый голос.

– Еще важнее. Операция «Спасение» объявляется открытой. Две пиццы, кола и худший боевик девяностых. Явка обязательна.

Лиза на секунду замолчала. Я успел подумать, что сейчас она откажется. Но потом раздался вздох. Знакомый и приятный.

– Поняла. Буду через полчаса. Мне, как обычно.

Она пришла одновременно с курьером, будто эти двое сговорились. На ней моя старая серая толстовка с дурацкой надписью «Я не спорю, потому что всегда прав», которую Лиз давным-давно у меня конфисковала и отказывалась возвращать. На ногах – нелепые носки с рисунком авокадо.

Никакой косметики. Волосы растрепаны. Она выглядит такой своей, такой домашней и родной, что вся неловкость, копившаяся неделю, на секунду просто взяла и испарилась.

– О, пахнет миром во всем мире и прощением всех грехов, – сказала девушка, разувшись и принюхавшись к аромату горячего теста и расплавленного сыра, который уже успел заполнить всю квартиру.

Я расплатился с курьером и внес в комнату две большие картонные коробки. Наш вечный компромисс. Мы никогда не могли договориться о начинке, поэтому всегда заказывали две разные пиццы. Сегодняшний набор был классическим. Моя – острая, как язык Катьки. Пепперони с двойной порцией перчиков халапеньо.

И ее – нежнейшая, сливочная «четыре сыра», которую я всегда прошу дополнительно посыпать пармезаном «для текстуры». Наш вечный бой огня и воды, остроты и мягкости.

– Дай угадаю, мы опять будем три часа спорить, какой фильм смотреть? – спросила девушка, следуя за мной на кухню.

– Нет, спорить не будем. Сегодня я диктатор. Фильм уже выбран.

Я заранее скачал старый боевик с каким-то усатым мужиком в главной роли. Фильм был откровенно глупым, с нелепым сюжетом и спецэффектами, от которых сегодня было только смешно. Но мы оба обожали его и знали наизусть почти все диалоги. Это был стопроцентно безопасный вариант. Никакой романтики, никаких сложных чувств. Только взрывы, погони и тупые шутки. То, что доктор прописал для лечения наших забарахливших «дружеских» отношений.

Мы перебрались в комнату и устроились на широком стареньком диване. Обычно садились рядом, почти вплотную, а пиццу сваливали на журнальный столик. Но сегодня все было иначе.

Лиза села на самый край дивана, а я – на противоположный. И коробки с пиццей мы, не сговариваясь, положили прямо между нами. Это расстояние сразу начало давить на голову, но ничего говорить я не стал.

Первые минут двадцать фильма прошли в полном молчании. Мы просто ели. Я впивался зубами в свой кусок. Пряный, солоноватый вкус колбасы, а следом – резкая, жгучая волна от халапеньо, которая приятно обжигала язык и заставляла кровь бежать быстрее.

Лиза аккуратно откусывала свой тягучий, сырный кусочек, наслаждаясь нежностью. Мы ели, и эта простая, до боли знакомая еда делала свое дело – медленно, но верно она растапливала лед.

«Я еще вернусь за тобой!» – пафосно прорычал герой с экрана в какой-то момент, угрожая главному злодею.

– И захвачу с собой друзей, – в унисон со мной прошептала Лиза и тихонько хихикнула.

Именно в этот момент стена дала трещину. Я чуть подвинул свою коробку к центру дивана. Лиза на секунду замерла, а потом сделала то же самое.

– Слушай, – кивнула она на мою порцию. – А дай попробовать. Что-то у тебя там слишком аппетитно пахнет.

– Лиз, она слишком острая для тебя.

– Ничего, я уже взрослая девочка. Справлюсь.