Поэтому в какой-то степени он даже обрадовался, когда появились туристы. Они его не видели. Стояли в дверном проеме, светили внутрь фонариками и спичками, но не входили. А он сидел на корточках и наблюдал за ними из темноты, словно привидение, с трудом подавляя желание расхохотаться. Они сняли его напряжение, и он этому обрадовался, но в то же время испытал раздражение. С ними ничто не разговаривало. И ничто не заговорит. Ему одному доводилось все переживать. По-своему он любил этот дар, но и ненавидел тоже. Этот дар определял его как личность, делал в чем-то уникальным и одиноким.

Но существовала еще одна причина для раздражения. С появлением туристов пещера прервала с ним контакт, перестала общаться. А ему было необходимо это общение. Ради этого он и пришел туда.

Теперь же ему пришлось возвращаться.

«Вот поэтому, – подумал Чейз, – ты и пьешь».

Официант поставил перед ним бокал греческого коньяка, метаксы. Чейз поблагодарил и поднял бокал. Официант кивнул. Янтарная жидкость обжигала, расслабляла.

Он подумывал вернуться туда.

Вариантов было только два. Дождаться утра и постараться обогнать туристов, но на этот раз выйти пораньше, чтобы в запасе оставалось хотя бы полчаса до их появления. Возможно, этого времени хватит.

Другой – еще лучше, но опаснее. И даже немного нелепый. Так поступил бы мальчишка.

Он мог вернуться ночью и перебраться через забор.

Тогда ему уже не придется переживать из-за туристов, только из-за полиции. Но, судя по всему, полицейские здесь появлялись нечасто. Чейз с момента своего приезда не встретил никого, кто носил бы полицейскую форму.

И все-таки это было рискованно.

Чейз подумал, что в греческой тюрьме будет несладко. Впрочем, с его международными связями даже при самом худшем сценарии долго он там не задержится. Но дело не в этом. Все намного проще.

Уже стемнело.

Сама перспектива, что ночью он переберется через забор, один войдет в дромос и проникнет в гробницу, внушала ему опасения. По ночам подобные места часто становятся еще сильнее. А это даже днем обладало могучей энергией.

Чейз до сих пор слышал гул, похожий на жужжание тысячи пчел.

Что ж, посмотрим.

Он выпьет еще метаксы. И тогда решит.

«Нужно позвонить Элейн, – подумал он. – Но ты не будешь этого делать. Не сейчас. Позже».

Чейз поднял бокал и равнодушно посмотрел на свою дрожащую руку. Ничуть не страшно, просто легкая дрожь, отчего по поверхности коньяка стали разбегаться янтарные концентрические круги. Этого оказалось достаточно, чтобы в сознании всплыли воспоминания, которые еще больше заинтриговали его. Кажется, он уже понял, каким будет его решение.

Лейла

Санторини

Она спала на солнце, и ей снилось, что она – не одна женщина, а три.

Первая стояла сначала на кукурузном поле, а потом – в лесу, под кипарисом, рядом с ней паслись олень и дикие козы, а на дереве сидела рысь или лев. И всему этому: кукурузному полю, дереву и животным, – она давала свое благословение, а они благословляли ее.

Вторая женщина, совершенно нагая, спокойно лежала, окруженная кольцом лунного света.

Третья женщина стояла на перекрестке, ее окружали воющие собаки, а тучи закрывали луну. Она бродила вместе с душами умерших. И никого не благословляла.

Джордан Тайер Чейз

Микены

Он оплатил счет и пошел через тихий город к горам. На небе светили месяц и множество звезд, они обесцвечивали пейзаж, делая его серо-белым. Ветер стих. Чейз слышал только свое дыхание, поскрипывание кожаных ботинок и шуршание трущейся ткани – все звуки исходили от него, и это немного успокаивало. Он шел на автомате, не раздумывая, освободив свой разум от опасений и размышлений, открыв его.

Слева от ворот, внизу, между забором и мощеной булыжником дорогой, виднелось пространство, достаточно широкое, чтобы пролезть через него. Чейз прополз под оградой, чувствуя себя спокойным и готовым ко всему. Отряхнувшись, он пошел по тропинке, повернул и оказался перед длинным широким коридором, в конце которого находились гора и гробница. И все это окутывало бледное сияние.

На мгновение Чейз почувствовал, как что-то одновременно притягивает и отталкивает его, а исходило это, скорее всего, от горы. Он заволновался, ему не терпелось взять то, что ему предложат, прежние сомнения отступили. Чейз чувствовал, как энергия этого места питает его, изучает и дает указания. Ступай медленно. Не переоценивай свои силы.

Он вошел в коридор.

Снова услышал звуки.

Сначала слабые, но постепенно они становились все громче.

Наконец по спине пробежал электрический разряд.

Сначала ему показалось, что кричат летучие мыши, потом – птицы, которых он видел здесь днем. Но он ошибся. Ведь птицы щебечут, а летучие мыши… какие звуки они издают? Точно не такие. Это был голос, одинокий звук. И Чейз не мог определить его источник. Не мог связать его ни с птицами, ни со зверями, он как будто принадлежал и тем, и другим. Чейз продолжал думать о летучих мышах, как бы нелепо это ни казалось – он же понимал, что никакие это не летучие мыши, – но только мысль, что это они, позволяла ему идти дальше, поскольку летучих мышей он не боялся, а этот звук внушал ему страх.

Шипение. Завывание. Скрежет.

Все это сливалось в единый гул, который нарастал. Нарастал по мере того, как он шел вперед, медленно и неохотно, но и останавливаться желания у него не возникало. Ведь этот гул не только служил предупреждением, но и звал к себе. Манил.

Чейз чувствовал себя избранным, могущественным, и в то же время его охватывал трепет.

Дальше.

И вдруг на мгновение он действительно услышал птиц – привычное веселое щебетание, а не дикие потусторонние вопли.

Потом все возобновилось, и этот гул действовал ему на нервы, заглушал все прочие звуки, становился все яростнее по мере того, как Чейз приближался к цели, начинал напоминать змеиное шипение, рычание большой кошки. В нем ощущалось какое-то дикое женское начало, хотя Чейз знал, что это гробница царя. Гул звучал невероятно громко в неподвижном ночном воздухе, страх переполнял Чейза, рвался наружу.

«Усни, – подумал он про себя, – чем бы ты ни было».

И вот он уже оказался у входа, вглядывается в темноту, а визг нарастает. «Это предупреждение, – подумал Чейз. – Знамения. Знаки». В горле пересохло, его замутило. Ему казалось, что он сходит с ума. Нет никаких богов. Никакие боги не восстанут. Он почувствовал, как суеверный ужас обжигает его, словно раскаленное железо. И все же заставил себя шагнуть внутрь.

Прозвучало последнее предупреждение.

Крик обрушился на него в грубом сокрушительном натиске, словно яростный кулак. Чейз вздрогнул. Потом согнулся, съежился, поскольку из темноты что-то полетело прямо на него – он почувствовал, как крылья задели ему лоб, царапнули щеку. Он стоял неподвижно, пока когти и перья кружили над ним. Воробьи. Крошечные воробышки, которых призвало нечто огромное, нечеловеческое. Оно приказывало ему уйти, приказывало так властно, что он развернулся и подчинился, визгливый голос за спиной гнал его прочь, обжигал, как электрический хлыст погонщика скота, а птицы все кружили у него над головой. И Чейзу только и оставалось, что задаваться вопросом: «Зачем? Зачем все это?», – пока он не оказался у входа в дромос.

Он остановился, оглянулся, тяжело дыша, и подумал: «Как хочешь, брат». И что-то с нежностью окружило его, накрыло тяжелой волной понимания.

Чейз упал на колени.

И в этой пронзительной тьме все звуки вдруг стихли.

Он закрыл глаза.

И почувствовал не просто спокойствие… а нечто похожее на умиротворение. В темноте за закрытыми веками, перед ним возник образ.

Человек. Он сам. Взбирающийся на гору. Сияющий внутренним светом. Наверху горы виднелись развалины и вокруг него – тоже. «Делос», – подумал он, хотя никогда не бывал на острове и не знал его.

Образ изменился.

Теперь перед ним стояла женщина. Или наполовину женщина. Нечто неопределенное и жестокое, лев с чешуйчатыми крыльями, грудью и лицом женщины – черт лица почти не разобрать – расплывчатые, бесформенные, но в то же время знакомые. Она победоносно подняла вверх руки.

Видение задрожало и стало меняться.

Лицо было прежним, но тело стало черным и теперь уже полностью женским, только там, где должны находиться волосы: на голове, под мышками и между ног, – извивались и шипели змеи. Чейз содрогнулся от омерзения. Из глаз женщины текли кровавые слезы.

И вновь произошли изменения.

Теперь тело было бледным, мягким и прекрасным. Обнаженная женщина поднялась из бурлящего моря и протянула к нему руки. Он почувствовал, как холодная ненависть обрушилась на него, словно порыв ветра, и понял, что этот образ – самый ужасный, а потом услышал свой собственный шепот: «Ты умрешь здесь». Образ исчез.

Чейз открыл глаза.

Все закончилось.

Он все еще стоял на коленях и чувствовал, как воздух в гробнице дрожит, словно крылья пчелы, и, пульсируя, вырывается наружу.

Встав, он направился к воротам. Не оглядываясь. Поднялся легкий ветер. Ночь была прохладной и прекрасной.

У подножия горы лаяли собаки.

Чуть дальше, в тихой закрытой таверне шипели кошки. Он слышал все эти звуки, такие знакомые и ничего не значащие.

Несколько дней спустя Чейз понял, что ошибался.

Лейла

Санторини

Ула, или Мия – как там ее звали? – лежала привязанная к кровати.

Голая.

Когда ее обнаружат, ей будет очень неловко.

Лейла прикинула в уме, в какой момент это может произойти. Примерно через день. Времени еще много.

Она подошла к шкафу, куда шведка наконец-то сложила часть своих вещей, открыла верхний ящик, порылась в футболках и трусиках и нашла то, что искала. Девушка оказалась тщеславной. Очки лежали в шкафу, но она их не надевала. Кроме того, шведка оказалась по-своему дисциплинированной особой. Деньги за аренду комнаты для них двоих она спрятала в футляре для очков, чтобы не возникло соблазна их потратить. Немного детское представление о порядке. И очень глупое.

Глупо, что она рассказала обо всем Лейле.

Настолько глупо, что ей буквально пришлось их украсть. Стало чем-то вроде дела чести.

Лейла бросила очки на пол, и они разбились о гладкий бетон. Вытащила деньги и сосчитала. Девушка не соврала. Все как надо – две тысячи четыреста драхм за три ночи и около двадцати четырех американских долларов. Немного, но дело даже не в этом.

А в том, что девушка оказалась непроходимо тупой. Лейла поняла это и решила ограбить ее еще позавчера на пляже Перисса с его черным песком. Девушка позволила двум мужчинам-немцам сесть рядом с ними и угостить их пивом, а мужчины оказались скучными и глупыми. Они не говорили по-шведски и плохо знали английский. Но девушка даже не старалась от них избавиться.

Зато попыталась Лейла, только до них не дошло. Сколько раз нужно отшивать мужчину, игнорировать его, даже смеяться над ним, пока он не поймет? В конце концов она больше не смогла это выносить. Встала и сказала, что хочет прогуляться, а когда один из немцев – с бородавкой на носу и ленивой улыбкой – сказал: «Может, мне пойти с тобой?», она повернулась и прошептала ему на ухо: «Может тебе, мать твою, сдохнуть?» Больше она их не видела. Вот тогда Лейла и решила забрать деньги у девушки.

Она почти ничем не рисковала. Хозяйка попросила только один паспорт, и шведка показала свой. Шведка была очень щедрой, заботливой, милой.

Лейла ни с кем на острове не познакомилась, никто не знал ее адреса или полного имени. Даже шведка знала ее только как Лейлу. Ее никто не сможет отыскать. Когда они найдут связанную шведку с кляпом во рту, она давно уже уплывет с острова. Хозяйка приходила убираться раз в два дня, и никто не станет объявлять ее в розыск из-за двадцати четырех долларов. Всем наплевать на такие деньги.

Всем, кроме шведки.