Как может быть уверен старший брат, что выбор будущей супруги обернется счастьем и что не станет жизнь невыносима на второй же после венчания день? И что при всех его благородстве и светлом уме не удостоится он, обзаведясь детьми и взыскательным положением, ловить потом ничтожные развлечения с ее розовощекой dame compagnon?^[2]

– Я хотел бы знать свою судьбу, – произнес Саша будто невпопад.

Альберт и Николай улыбнулись его наивности.

– Саша всегда был романтиком, – Николай тихо засмеялся, зная, как Саша уже бессильно злился в душе.

– А я свою знаю, – заявила Оля с хвастовством ребенка. – Я стану сестрой милосердия и выйду замуж за самого красивого кавалергарда^[3].

Мальчики загоготали и на несколько минут затихли.

– Зачем тебе знать судьбу? – Альберт подмигнул Николаю.

Саша казался угрюмым и смешным, похожим на крестьянина, бросившего на опушке дровни, чтобы погреться у барского костра. Но почему-то надевшего будто снятую с чужого плеча подбитую бобром, с коричневым2 бобровым же воротником «николаевскую шинель»3.

– Не знаю… На ферме Аполлинария Никифоровна давно говорила, что раньше люди владели тайнами изменения судьбы. Она сказала, что на Святки на Царицыном лугу4…

– Саша! – Николай прервал его смехом, впрочем, сочувственным. – Ты милейший из всех родных. Но как можно верить сказкам безграмотных крестьянок?

Саша опустил ресницы. Он любил, даже боготворил брата, но не видел ни в нем, ни тем более в других домочадцах ни малейшего сочувствия его чаяниям. Да и знали ли об оных?..

И эта история с изменой папа́! Какая противная пошлость! Хотелось бежать из дома, затеряться в толпе и стать другим человеком…

– Пора возвращаться, – Николай поднялся.

– Еще денек, и нам дадут много конфет и пряников! – Оля захлопала в ладоши. – Саша, что ты подаришь мама́?

– Я нарисовал ей картину! – воскликнул вперед всех Алеша.

– Саша станцует, – захохотал Альберт, зная, что тот своего тела стеснялся и не любил танцевать.

Молодежь принялась весело тушить костер. Все ждали, что Саша, как самый сильный и могучий среди них, принесет сейчас мокрый валежник и задавит костер одним махом.

Они двинулись через пролесок и вышли на лужайку, за которой на холме виднелся сияющий желтыми окнами во тьме их загородный дом – Гатчинский дворец5.

Среди детей трое были родными братьями: Николай (Никс или Никса) – уже совершеннолетний старший сын государя Александра II – будущий император, следовавший за ним Саша и младший из собравшихся братьев одиннадцатилетний Сейчик (так прозвали с рождения похожего на херувима голубоглазого Алешу). Оля – обожаемая племянница государя по брату и сподвижнику Константину Николаевичу – любила проводить время с кузенами и по возможности избегала скромных, тихих девичьих игр и увлечений. Альберта Саксен-Альтенбургского – сына немецкого принца Эдуарда из Саксен-Хильдбургхаузена и родственника Романовых по женам-немкам6, пригласила провести зимние праздники в Петербурге добрейшая «душка Ма» – императрица Мария Александровна.

Саша обожал Никсу, пребывая в восхищении от любого слова или дела брата, а Оля и Сейчик обожали Сашу за его непосредственность и доброту ко всем и неумение никого нарочно задеть, осудить или оценить. Альберт, к его чести, будучи возрастом равным с Сашей, но ниже по положению, не показывал в своем отношении с венценосными товарищами никакой разницы, умел шутить с серьезным лицом и нравился всем этим навыком сочетать ироничность с благодушием.

Саша в 1860 году нашел два увлечения: игру на корнет-а-пистоне и фотографию. И особенно хотел ехать в «Светопись» Левицкого7 на Невском завтра после службы, но не для того, чтобы позировать, – он как раз ужасался всяким выступлениям, позерству и необходимости в бесконечных осенне-зимних светских раутах танцевать на подростковых^[4] балах, где каждая девочка стремилась подражать дамам beau monde, говорить правильно и казаться привлекательной в свои тринадцать лет, а для того, чтобы до и после сеанса Левицкий позволил смотреть удивительные приспособления: изобретенный им фокусировочный мех и мокроколлоидный способ фотографирования.

«В России церковь мрачно относилась к фотографии. Духовник отца священник Боженов сказал: «Бог создал человека по своему подобию, и никакой аппарат не смеет зафиксировать подобие Бога»8. Однако остановить это греховное чудо никто не мог и не желал.

С детьми намеревался ехать родной брат государя, несчастный в браке дядя Низи9, над которым, не стесняясь, любили подшучивать Володя (третий по старшинству сын государя) и Оля, несмотря на постоянные укоры помощника воспитателя Саши и Володи Николая Павловича Литвинова10. Государь поручил дяде Низи и Литвинову везти молодежь с собственным конвоем завтра утром в Петербург и велел оставаться и ждать уже там возвращения из Гатчины остальных.

Государь иногда испытывал подспудное чувство вины перед Сашей и младшими сыновьями за недостаток с его стороны внимания: вся опека с давних пор направлялась на Никсу – наследника и будущего российского императора. Потому он и шел порой на поводу у Саши, в просьбах которого находил ребячество и капризы. В этом его без стеснения убеждал и Литвинов, считавший Сашу для своих лет незрелым и недостаточно воспитанным.

Накануне сочельника, завершавшего Рождественский пост, предстояло много визитов, которые требовали огромных усилий от каждого вовлеченного и сами по себе были целой индустрией и неукоснительной обязанностью всех сторон. Помимо les grands bals^[5], государь, будучи либеральным и все еще молодым мужчиной, находил радость в посещении детских и отроческих праздников, особенно у Шереметевых и Шуваловых, кои по задумкам изобретательных хозяев славились весельем и затейливостью. Рождественский сочельник же повелось встречать в Гатчине еще со времен Николая Павловича.

Многие недолюбливали Гатчину, потому что сюда перевезли постель убитого Павла I, «безобразные портреты которого»11 развесили повсюду в парадных залах второго этажа.

Но это скорее касалось старшего поколения. Дети Гатчину обожали: чудесный парк, просторы и много света давали раздолье для шалостей.

Царская семья занимала левое крыло дворца (со стороны Арсенального каре): Александр II с супругой жили на первом этаже, а великие князья, княжны и старейшие статс-дамы – на втором. «В правом корпусе помещалась свита и служащие; …многочисленные, ежедневно сменяющиеся в Гатчине гости: министры и другие сановники…»12

Саша, желая уединиться, прошел к винтовой лестнице в покоях почившего в Бозе дедушки Николая. Он услышал наверху тихие голоса и замер. Голоса эти были знакомы ему и слышаны сотни раз. Один из них принадлежал папа́, а другой – княжне Долгорукой13, фрейлине мама́.

Саша вспыхнул.

– Tu iras assurément à Elaghine, – настойчиво шептал государь. – Marie ne sera pas là et nous pourrons passer encore un peu de temps ensemble après mon passage chez les Cheremetieff^[6].

– Я страшно скучала весь вечер, – ответила любовница, и над лестницей наступила тишина, которая в подобной ситуации могла означать лишь возникшую ласку.

Саша повернул обратно и, стремительно пройдя через всю длинную гостиную Арсенала, заполненную семьей и окружением, не обращая внимания даже на призыв мама́, а, может, в особенности на ее призыв, не смея взглянуть ей в лицо, поднялся по мраморной лестнице Арсенального каре в апартаменты, определенные для него и Володи в «квартирах» дворца.

Там он рухнул на кушетку и растер лицо. Сердце стучало от стыда за отца и боли за матушку. Сложнее всего давалось понять папа́ и примирить любовь к нему и обиду за такое гадкое отношение к матушке, ее унижение этими ничтожными связями, продиктованными неуемной отцовской похотью и страстью к женщинам; объяснить себе непонимание отцом всего ужаса по отношению к семье своего блудливого нрава – при всех его доброте, уме и честности в делах государственных, которые, напротив, вызывали гордость.

«Как хорошо было бы родиться в другой семье, – подумал Саша со всей страстностью. – И хорошо еще и потому, что все эти узкие обязанности положения мгновенно бы утратились в пользу свободы жить собственной желанной судьбою».

Участь в семье год от года казалась все тягостнее. Он не любил охоту, не любил строй, балы и войну, не любил политику и не выказывал терпения в учебе. Особенно балы, охота, строй и война виделись столь же невыносимыми, сколь и в их мире неизбежными.

Саша слыхал дворцовые притчи. Что и двоюродный дедушка Александр I, и родной дедушка Николай I – оба не вынесли груза этой роли правителей самой большой страны в мире, чьи границы требовалось беспрестанно охранять, а часто и расширять силою штыка, и что непереносимость этого груза и стала истинной причиной их преждевременной смерти.

Из придворных сплетен следовало, что Александр I, мол, настолько страстно грезил отречением, что его матушка Мария Федоровна в сердцах записала в дневнике разговор с сыном, который будто бы сказал: «Как я буду радоваться, когда увижу вас проезжающих мимо меня, и я в толпе буду кричать вам «ура!», размахивая своей шапкой»14.

Александру I исполнилось двадцать четыре года, когда он взошел на трон вслед за убитым Павлом I «в окружении льстецов, женщин и интриг, но у него хватило сил на то, чтобы всегда оставаться человечным и благожелательным. Вначале он был привержен либеральным и конституционным идеям; направляя ими принципы управления, он искал изменений, полагая, что находил улучшения. Он предавался любви. Ему нравилась политика, но она не стала для него главным занятием. Он позволил вовлечь себя в войны и завоевания, хотя всячески стремился их избежать. Он искал славы и оваций либеральной Европы. Он даровал конституции Польше и завоеванной Финляндии, раздражая свой собственный народ и сея зерна оппозиции и недовольства у своих подданных. Затем он вернулся к принципам деспотизма, гипертрофированной религиозности, сектантским взглядам, мистицизму.

Недовольный настоящим, не уверенный в будущем, строгий к самому себе, он стал несчастливым, потерял вкус к жизни и к своему могуществу. Он умер в скорби о потерянных иллюзиях и в предвидении будущих бедствий»15.

Какие же русские цари не умирали «в скорби о потерянных иллюзиях и в предвидении будущих бедствий»? Лишь те, что покинули мир внезапно или не по своей воле. Прочие же скорбели, так и не решившись предпринять что-либо радикальное для предотвращения «бедствий»…

Дворцовые «знатоки» шептались, когда папа́ начал продвигать преобразования, что государь взваливает на себя непосильную и неблагодарную ношу реформатора в России и что даже его сильный и самодержавный отец Николай Павлович не вынес ярма власти и намеренно застудился под конец, делая в лютый мороз несколько подряд смотров в Манеже16, без шинели, будучи уже больным инфлюэнцей, дабы умереть и покончить со страданиями. И что он решил так не только и не столько из-за неудач армии под Севастополем и Евпаторией, а оттого, что эта судьба самодержца изначально тяготила и не переставала его тяготить все правление.

На следующий после вынужденного принятия присяги день, 14 декабря, Николай Павлович написал сестре: «Молись за меня Богу… Пожалей несчастного брата – жертву воли Божьей и двух своих братьев»17.

Посему напрасно, по мнению некоторых приближенных, включая фрейлину Тютчеву18, сестра дедушки великая княжна Мария Павловна обвинила лейб-медика и тайного советника императора Мартына Мартыновича Мандта в отравлении монарха, руководствуясь тем, что тот якобы шел на поправку в момент начала агонии и что затем запретил вскрытие19. Альковные аналитики молодого поколения считали, что если Николая Павловича и отравили, то с собственного согласия, и именно поэтому вскрытие он запретил.