Саша доверял размышлениям Анны Федоровны. Она казалась самым умным, образованным и честным человеком среди всех фрейлин недавно ушедшей из жизни бабушки Александры Федоровны. Не потому ли некоторые «прихлебатели» Тютчеву презирали?

Хотя поэт Федор Тютчев похлопотал за место для дочери, Тютчеву, «как девушку благоразумную, серьезную и не особенно красивую»20, в свою свиту выбрала мама́, причем исключительно по письмам к Карамзину, увидев в них состоятельное «литературное развитие»21.

Теперь с конца пятидесятых Анна Федоровна служила гувернанткой при «маленьких»: Даки, Геге и Пице^[7].

Саша любил беседы с Тютчевой – сердечной, искренней и наблюдательной девушкой в этом сонме лицемерных, истеричных, ловких дам. Именно она всерьез задумалась о более глубоких причинах скоропостижного ухода из жизни дедушки Николая, помимо тех пустяковых, что муссировали прочие царедворцы и члены семьи:

«В короткий срок полутора лет несчастный император увидел, как под ним рушились подмостки того иллюзорного величия, на которые он воображал, что поднял Россию. И тем не менее именно среди кризиса последней катастрофы блестяще выявилось истинное величие этого человека. Он ошибался, но ошибался честно, и, когда был вынужден признать свою ошибку и пагубные последствия ее для России, которую он любил выше всего, его сердце разбилось, и он умер»22.

Но принял смерть с величайшим спокойствием и достоинством, нередко повторяя при верном Бенкендорфе23: «Меня охраняет сам Господь, если я больше не буду нужен России, он меня призовет»24.

Ведь дедушка изначально не только не желал правления, но и уговаривал всячески старшего брата Константина Павловича не отрекаться и принять власть.

Когда Александр I (за два года до внезапной и таинственной смерти в Таганроге) подписал секретный Манифест, согласно которому обнародовалось отречение от трона Константина и назначение Николая Павловича наследником, тот, редко писавший в дневнике, на сей раз не удержался и записал: «Государь уехал, но мы с женой остались в положении, которое уподобить могу только тому ощущению, которое, полагаю, поразит человека, идущего спокойно по приятной дороге, усеянной цветами и с которой всюду открываются приятнейшие виды, когда вдруг разверзается под ногами пропасть, в которую непреодолимая сила ввергает его, не давая отступить или воротиться. Вот совершенное изображение нашего ужасного положения»25.

А что же Константин Павлович, о котором мечтала всесильная гвардия, руками, ногами и шарфами которой совершались все предыдущие перевороты?

Гвардия требовала на трон Константина, ибо присвоила ему способности в либеральных начатках. Наполеоновские войны заставили историю громко кричать о необходимости реформ в России. Уже созрел заговор, который кончился восстанием декабристов на Сенатской площади. Сам Николай Павлович умолял брата взять трон и даже приказал гвардии присягнуть Константину, только узнав о смерти Александра в Таганроге.

Но Константин сбежал! Умчал в Варшаву, и никакие уговоры и письма, мольбы матери не заставили его ногу ступить в Петербург. Отказался возвращаться, даже чтобы прилюдно отречься, – так страшился, что его уговорят стать царем26.

И дедушка Николай принял ношу, в тот же день вынужденный принять и вызов бунтовщиков. В день 13 декабря, когда Николай Павлович присягнул, ему принесли и конверт с сообщением о заговоре гвардейцев. И уже 14 декабря началось.

Тот день никто из взрослых членов семьи Романовых позабыть не смог. Страшная ночь навсегда отметила прекрасное лицо Александры Федоровны нервным тиком27, с годами затихшим, но никогда полностью не излеченным, проявлявшимся особенно в минуты волнения. «Нервные конвульсии безобразили черты ее лица, заставляя иногда даже трясти головой»28.

Спустя много лет, 14 июля 1839 года в день свадьбы ее дочери и внука Наполеона Бонапарта по Жозефине Богарне припадки Александры Федоровны повергли маркиза де Кюстина (колесившего в то время по России) в сострадание: тот принял конвульсии за признак чрезмерного волнения и усталости императрицы.

Не забыл тот день и маленький еще наследник – теперешний император Александр II.

И если почти всех предков постигла неожиданная судьба лишиться власти без согласия на то или, наоборот, принять под ответственность Россию, не желая того, то и над ним – Сашей – по злому стечению обстоятельств тоже могла посмеяться судьба.

Но Саше нравились красота и простота. И в самой простоте он находил красоту. «Все, что выходило из его ума, из его души – было просто, ясно и чисто. Можно, конечно, говорить, что это есть свойство детской души; что и для детей все представляется ясно, просто и чисто, и все, что не ясно, и не просто – им недоступно»29.

Но дело было не в уме, ибо ум как рассудительность не обладает чувствительностью, необходимой для созерцания и созидания красоты и добра. Ум Саши произрастал из сердца: то есть был лишен гордыни, но наделен состраданием.

Он любил природу, любил рисовать и смотреть на рисующих художников, любил музыку и мог слушать ее долго и терпеливо, блуждая в слоях недоступной сознанию реальности. Его любимым поэтом за страсть и печаль стал Лермонтов.

Саша хотел созерцать жизнь глазами обычного человека. Это желание все чаще посещало его теперь именно потому, что все придворное представлялось тягостным и душным само по себе, а измены папа́ толкали чуть ли не бежать инкогнито в никуда. Если б то стало возможно, сколько всего грустного не случилось бы с ним при дворе.

Да и кому бы навредило?

Он не был любимым сыном в семье: отец занимался наследником, с младенчества готовил того к правлению Россией, а Саша оставался «резервом» у императорского трона; мать обожала, боготворила Никсу, все менее удостаивая лаской остальных детей. А Саша являлся тяжелой тенью брата.

И это складывалось хорошо и правильно, потому что Никс был создан для того, что вызывало лишь апатию у него, у Саши. Кроме того, за ним следовали и Владимир, и Сейчик, и Серж, и Паша! Никто бы не заметил его исчезновения из венценосной конструкции. «Папа́ позаботился о запасных…» – как метко пошутил как-то Берти.

Но позаботился в значительной мере лишь количественно. Что же до качественного воспитания и образования «резерва» русского трона, тут дело обстояло, по мнению (уже разжалованного) главного воспитателя великих князей Зиновьева30 и придворного историка Татищева31, непростительно кисло.

Зиновьева, назначенного на руководство образованием великих князей с их малых лет (по мере взросления последних), отодвинули в сторону влиятельный и умный граф Строганов32, определенный главным наставником при Никсе, и честолюбивый Гримм33, занимавшийся Сашей, Володей и Алешей. И если первый представлял собою незаурядного русского мыслителя и государственного деятеля, то второй оставался при детях лишь благодаря протекции Александры Федоровны и влиянию Гримма на мнительную Марию Александровну.

Положение Гримм снискал еще при Командуре34. Государь же, некогда имея в собственных наставниках блестящего Жуковского, не нашел ничего лучше, чем вызволить вернувшегося в Дрезден Гримма для приставления его к «младшим».

Саша и Володя росли подвижными, любознательными и веселыми детьми. И обстоятельства поистине сложились не в их пользу не только потому, что сам Гримм и все до единого преподаватели основных дисциплин оказались иностранцами, но потому, что относились к своей работе те сухо и формально, постепенно убивая у мальчиков жажду к знаниям и усердие.

Сменивший после смерти императрицы-матери немца Гримма Перовский35 улучшил ситуацию с обучением и воспитанием Саши и Володи, но не столь качественно, сколь требовалось. Да и время было упущено. Саше исполнилось четырнадцать.

Этой замене предшествовали конфликт и душевная драма, в которой Зиновьев проявил смелость и искренность, если не сказать любовь.

Отодвинутый Гриммом от воспитания Саши и Володи, Зиновьев в совершенном уже отчаянии решился отправить императрице полное претензий и горечи смелое письмо, в котором открыто высказался, что все силы родителей направлены на Никсу: «Прочие Ваши дети остались в пренебрежении. Преподаватели без наблюдения за ними, без поощрения становились все более и более равнодушными к своим обязанностям; дети – менее чем когда-либо усердными к труду, на что я счел долгом неоднократно обращать Ваше внимание ‹…› Неужели Ваши два сына – Александр и Владимир – должны одни страдать от этого несчастного стечения обстоятельств? Они еще настолько молоды, что успеют наверстать потерянное время, если искусная, твердая, опытная в деле воспитания рука – а последнее условие, по мнению моему, необходимо в хорошем инспекторе классов – умело возьмет бразды их ученья и заставит их трудиться»36.

Но Мария Александровна письмо проигнорировала, чувствуя к Зиновьеву неприязнь, порожденную наветами Гримма.

Тем временем Зиновьев подал императору прошение об отставке, снабдив его подробными объяснениями. При встрече государь заплакал и поначалу воспротивился прошению. Приставил к Гримму Строганова, который, несмотря на заискивания немца, полностью подтвердил опасения Зиновьева.

В итоге достигли компромисса: государь согласился с отставкой Зиновьева, чтобы удовлетворить супругу, а та согласилась на отправку Гримма от детей.

Сашу и Володю, ничего не знавших об интригах взрослых, известие об уходе Зиновьева (о чем им сообщил другой военный преподаватель Казнаков) ошарашило и страшно огорчило.

«Отчего это? – восклицали они, обращаясь к Казнакову. – Мы этого не хотим! Мы вас любим! Мы не хотим с вами расставаться!» Этот взрыв отчаяния еще более усилился после того, как Казнаков объяснил, что и он, и Гогель уходят вместе с Зиновьевым, а когда Гогель пошел в комнату, чтобы сменить Казнакова на дежурстве, Александр Александрович, громко рыдая, бросился ему на шею.

В глубоком горе и с глазами, опухшими от слез, нашел обоих великих князей протоиерей Рождественский, пришедший дать им урок Закона Божия. На вопрос его, что случилось, Александр Александрович ответил: «Николай Васильевич нас оставляет. Как же нам не плакать? Ведь мы себя без него не помним!» В этот печальный день великие князья отказывались от всякой прогулки, от всякого удовольствия и, как ни старались, не могли скрыть следов пролитых слез, когда в обычные часы ходили к родителям. Их глубокое, безутешное горе от потери любимого наставника растрогало саму императрицу. Приближенные ее говорили, что видели, как в этот вечер она сидела, низко склонив голову над рукоделием, и как на него падала слеза за слезой37.

Тем не менее, растроганная мать оказалась в своем решении тверда. «В Николин день38 состоялся Высочайший приказ об увольнении генералов Зиновьева, Гогеля и Казнакова от должности состоящих при наследнике и великих князьях Александре и Владимире Александровичах, а Зиновьева и от заведования Конторою Августейших детей»39.

Прощание с детьми, которое, впрочем, произошло не единожды, обернулось трогательным и теплым. Саша и Володя снова плакали и обнимались со стариком.

«От государя Зиновьев отправился к императрице, она в смущении просила его на нее не сердиться. Зиновьев отвечал, что ни на кого никогда не сердится, потому что он иначе не мог бы с спокойной совестью читать «Отче наш»40. Зиновьев не преминул уверить государыню, что не обмолвился ни словом великим князьям о том, что причиной его ухода стала, в сущности, она – их мать…

Так в жизнь Саши и Володи пришли новые люди во главе с Перовским.

«В помощники себе Перовский избрал двух артиллерийских офицеров: полковника барона Валлена и поручика Литвинова. Но Валлен по расстроенному здоровью должен был вскоре оставить эту должность и заменен в ней моряком – капитаном 2-го ранга Боком, назначенным состоять при великом князе Владимире, тогда как Литвинов состоял ближе к великому князю Александру»41.