Это оказался небольшой магазин с мастерской на Большой Морской, 12, открытый малоизвестным купцом второй гильдии, лифляндцем Густавом Фаберже. В лавке их встретил худощавый подросток – сын купца Карл. Густав любезно принял дам и попросил «Карлушу», как он называл его на русский манер, предъявить гостьям новинки.

– Они, конечно, не могут соперничать с Болиным56, – шепнула Апраксина, – но весьма недурно исполняют безделицы.

Пятнадцатилетний Карл показал им не только новые украшения и аксессуары, но и собственное первое изобретение – маленькую золотую курочку. Курочка при нажатии на хвостик открывалась, а внутри пряталась рубиновая подвеска в форме яйца.

– Что за прелесть, – умилилась графиня Апраксина. – Надо непременно заказать такие к Пасхе для моих filles^[11].

– Да, – рассматривала курочку Анна Андреевна. – Правда, прелесть. Вы делаете такие на заказ?

Мастер Густав улыбался доброй и нежной улыбкой:

– Карлу еще предстоит многому научиться, но для вас мы готовы сделать подобный заказ с приятным дисконтом.

Женщины удалились, купив в итоге костяную57 табакерку для графа Апраксина и новые carnets de bal^[12] для Ксении и Мари, – подарок Апраксиной. У Анны Андреевны не имелось средств на все столичные изыски: предстояло оплачивать модисток для себя и дочерей. После Фаберже подались домой.

Теперь в доме шли последние приготовления к подростковому балу у Шуваловых. Завтра отмечали Рождественский сочельник, а бал назначили на третье января, в святочную неделю. Время выбрали самое выгодное: новогодняя шумиха немного уляжется, а сочельник Крещенский – только пятого января.

На обед заехала дальняя родственница графа Апраксина княгиня Елена Михайловна Инсарова в «переходных» (словами Лядовой) летах, которой самой было уже семьдесят на лице и восемьдесят – на шее. Сорокалетняя Елена Михайловна приехала с визитом с сыном Павлом и дочерью Натали. Их отправили к детям Апраксиных и Стрельцовых в детские покои, чтобы немного посплетничать до обеда.

– Давеча на именинах у Перовского было море цветов, – докладывала высокая, с сытными плечами Елена Михайловна, раскидывая небрежно и вместе с тем умело фалды и воланы юбки. – Самый роскошный букет цвета «Бедер испуганной нимфы»58 от «Марселя», конечно, прислал сам государь.

– Там заказывают цветы и для княжны Долгорукой, не так ли? – немного язвительно проронила Лядова.

– Графиня, вы не снисходительны к чужим слабостям, – засмеялась кокетливо Елена Михайловна.

– К чему? – махнула сухой рукой Лядова. – Я и к своим никогда не была!

– Перовские сделали весьма постный стол. А как прелестна юная Ирэн Берг! Уже девушка… Сам Перовский много раз подчеркнул, что благоденствует в воздержании. При этом постоянно выходил куда-то и возвращался каждый раз все более румяным и благодушным. А уж к вечеру стал вконец цвета кармина и добрым и неожиданно пожаловал фон Бергу пять отменных борзых и двух меделянок!

Женщины посмеялись и согласованно прильнули к чашечкам.

– А как возмужал и как прекрасен великий князь, – продолжала княгиня Елена.

– Который из них? – вежливо спросила Апраксина, подливая Инсаровой чаю.

– Ах, конечно, Николай Александрович! – всплеснула руками Елена Михайловна. – Юный Александр Александрович ne daigne pas être courtois^[13] и может выйти, не дослушав собеседника. Мари Мещерская – себе на уме, хоть и прикидывается елейной незабудкой: вздумала влюбить в себя царственного медведя. А он, кажется, к ней неравнодушен. Однако так неуклюже оказывает невинные знаки внимания. Это не пустые пересуды! – добавила княгиня ревностно, словно кто-то подозревал ее в наветах. – Все это доподлинно видел и слышал Шереметев59. Но, несомненно, Александр Александрович – любимец собак, детей и пожилых дам.

Женщины снова негромко засмеялись (смеялась и Лядова, пожилой себя не считавшая) и взялись было за чашки, как дверь в гостиную резко распахнулась, и в комнату вбежала рослая курчавая темноволосая девочка.

– Мама́! – она ринулась к Анне Андреевне. – Мама́! Привезли платья!

Княгиня Елена чуть не расплескала чай на свою драпированную юбку.

– Мари, ну как же так можно?! Ты не поздоровалась с княгиней… Это – моя средняя – Маша…

Лядова заговорщически подмигнула Мари. Мари сделала стремительный книксен, словно хотела поскорее отмахнуться от церемоний. Привезли бальные платья от модистки, и ей не было никакого дела до пожилой дамы. Хотелось поскорее увлечь мама́ и всех домочадцев смотреть примерку. Впрочем, Мари не было особого дела и до платья. Во всем ее интересовало больше само действие, чем результат.

Ксения привыкла уже к капризам сестры, считая ту легкомысленной и глуповатой. А младших Апраксиных потешала ежедневная смена увлечений Мари: то после визита в балет она говорила, что станет танцовщицей, то после концерта собиралась петь, то писала бунтарские стихи после услышанного от литератора модного салона рассказа о «Лавке Смирдина» и теперешнем бедствии его детей, то занималась рисованием под впечатлением от Брюллова, увиденного в Новом Эрмитаже.

Теперь Мари особенно радовалась из-за бала у Шуваловых. Она менее всего помышляла о поиске возможного жениха, а хотела впитывать все веселое, новое и необычное. Ее манили приключения. И мысль об однажды предстоящем замужестве наводила лишь скуку.

Мари видела, как в любви, но бесконечных, как ей казалось, бессмысленных хлопотах жили родители и остальные вокруг; как однообразны старания и интересы взрослых; как предсказуемы все эти разговоры за чаем. Чего же они желали? Чтобы она тоже стала такою же приученной к однообразию и довольной этим? Нет! Мари вознамерилась найти свое предназначение в бесконечной пылкой деятельности. Мечтала о неординарной судьбе! И даже мужчина, которого она полюбит, будет со страстью искателя проживать жизнь, а не томиться в душных салонах с душными людьми.

Мари росла дитем, напитанным либеральным ветром. Она чувствовала эти революционные ветра. Народилось поколение Сонечки Перовской, которое всей душой требовало перемен и было к ним готово любой ценой.

В свое время Николай Павлович сказал своему гостю маркизу де Кюстину:

– Я понимаю республику – это прямое и честное правление, или, по крайней мере, оно может быть таковым. Я понимаю абсолютную монархию, потому что сам ее возглавляю. Но представительного образа правления я постигнуть не могу. Это – правительство лжи, обмана, подкупа. Я скорее отступил бы до самого Китая, чем согласился бы на подобный образ правления60.

Но уже тогда сверкнули зарницы – признаки надвигающейся грозы. Да что тогда? В 1790 году Радищев подарил Екатерине и империи предсказание. И сколько их еще будет! А предсказание есть не что иное, как обостренное чувство созревающего нарыва, еще до того, как тот вылезет через кожу наружу и прорвется с болью, кровью и гноем, угрожая всему организму погибелью.

«Не ведаете ли, любезные наши сограждане, – обратился Радищев ко всем жителям империи, как к равным и заинтересованным в ее и своей судьбе, – коликая нам предстоит гибель, в коликой мы вращаемся опасности. Загрубелые все чувства рабов, и благим свободы мановением движение не приходящее, тем укрепят и усовершенствуют внутренние чувствования. Поток, огражденный в стремлении своем, тем сильнее становится, чем тверже находит противустояние. Прорвав оплот единожды, ничто уже в разлитии его противиться ему не возможет. Таковы суть братия наша, во узах нами содержимые. Ждут случая и часа. Колокол ударяет. И се пагуба зверства разливается быстротечно. Мы узрим окрест нас меч и отраву. Смерть и пожигание нам будет посул за нашу суровость и бесчеловечие. И чем медлительнее и упорнее мы были в разрешении их уз, тем стремительнее они будут во мщении своем. Приведите себя на память прежние повествования. Даже обольщение колико яростных сотворило рабов на погубление господ своих! Прельщенные грубым самозванцем, текут ему вослед и ничего толико не желают, как освободиться от ига своих властителей; в невежестве своем другого средства к тому не умыслили, как их умерщвление. Не щадили они ни пола, ни возраста. Они искали паче веселие мщения, нежели пользу сотрясения уз.

Вот что нам предстоит, вот чего нам ожидать должно. Гибель возносится горе́ постепенно, и опасность уже вращается над главами нашими. Уже время, вознесши косу, ждет часа удобности, и первый льстец или любитель человечества, возникший на пробуждение несчастных, ускорит его мах. Блюдитеся»61.

Мари не понимала многого в разговорах взрослых, но уходящий 1861 год стал незабываемым: в начале его отменили крепостное право в России!

Это был особенный год. Год, пронизанный духом долгожданной свободы, но и тревоги. Екатерина II, невзирая на упреки Радищева, понимала необходимость отмены крепостничества, но не смогла. А ведь как была властна и умна! Слишком решительным оказалось противостояние высшего класса, на который опиралось ее державие.

Да что высшего класса? Все общество воспротивилось упразднению крепостного права на созванной императрицей Уложенной комиссии. И матушке пришлось отступиться.

И Николай I – этот величественный, грозный командир послушной армии под названием «русское общество» – вынужден был ретироваться.

А скромный и умеренный государь смог. Знал бы народ, как долго он молился на коленях в Малой церкви62 дворца в то утро 19 февраля, когда росчерком пера в его руке было сломлено многовековое рабство в России.

«В этот достопамятный день Александр Николаевич находился в самом светлом, радостном настроении: «Это лучший день в моей жизни, – говорил он своим приближенным. – Мне кажется, что сегодня – точно Светлое Христово Воскресенье»63.

Он вырвал из топки Радищева64, поднял растоптанную отцом в ярости «Россию 1839 года» Кюстина65 и понял, что тянуть дальше смертельно опасно не только для самодержавия, но для империи.

Вокруг только и говорили об освобождении крестьян и что-то беспокойное о переделе земли и ссудах. Но Мари не осознавала перемен. И не оттого, что не доросла умом до понимания сказанных слов, а оттого, что не доросла сознанием до воображения следствия перемен и тем более до интереса к развитию страны. Интерес ее пока сосредотачивался на собственной персоне и на волнующих и беспокойных ощущениях созревания в девушку.

Из всего услышанного она поняла главное – государь был исключительным и храбрым человеком: он посмел двинуться вперед после стольких колебаний предшественников.

И как красив и мужествен государь! Красота его и шла от смелости и воли в чем-то очень важном, чем казалось само слово «освобождение». И почему иные слезливые старики и матроны с пудрой в складках кожи называли его «вторым Антихристом»? И кто же был первым?..

Глава 3. Ротомаго

Лампы и свечи придавали всему желтый оттенок и искажали цвет ткани. И дамы энергично занялись примеркой, чтобы рассмотреть все подробно еще при холодном, сером свете петербургского дня: бал у Шуваловых начинался в полдень, когда комнаты наполнял уличный свет.

Алевтина помогла Мари надеть кремовое платье из грогрона в тонкую бледно-розовую полоску с маленькими рукавами-пуф и высоким декольте, розовым атласным поясом и белым алансонским кружевом, которое стоило четверти деревни графа. Короткий, до середины лодыжки подол украшали ряды воланов из того же кружева. Она походила на нежный императорский зефир с вишенкой в виде темных блестящих волос сверху. Женщины восхищались девочкой, попеременно используя то русские, то французские эпитеты.

Мари подбежала к зеркалу, и лицо ее внезапно преобразилось. Счастливая улыбка ожидания сменилась на недоуменное, почти испуганное разочарование.

– Мари, тебе нравится, дитя? – спросила Анна Андреевна обеспокоенно, но с надеждой.