– Оно… – Мари хотела сказать, что оно очень скучное, но, увидев в отражении лицо матери, не сказала: должно быть мама́ потратила кучу денег на ткань и модистку, и было бы гадко сейчас упрекать ее. – Оно… очень милое, – Мари подбежала к Анне Андреевне и поцеловала ее. – Но когда я вырасту, непременно надену красное платье из газа с несметным количеством воланов! Чтобы я выглядела в нем как…

– Вавилонская блудница, – хитро прищурилась Лядова, а из-за ее плеча выглянула озадаченная Алевтина.

– Нет! – засмеялась Мари. – Как графиня де Монтихо66.

Инсарова шутливо хлопнула по руке Лядовой веером.

– Однако вы шалунишка! – засмеялась Апраксина. – С’est toute la jeunesse^[14].

– Барыня Лядова, поди, чумная, – буркнула Алевтина в ухо Анне Андреевне. – Графиня, а все одно срамные вещи говорит. Как же такое можно про мадемуазелю мою сказать? Воздуси на небеси…

Анна Андреевна прыснула и толкнула Алевтину.

– Поди, милая, лучше приготовь одежду Ксюше и Мари на завтра.

Ксения примерила точно такое же, как у Мари, платье, только длиною в пол, и обрадовалась результату. Дуня и Маша – дочери Апраксиных – тоже довольно обсуждали с Ксенией наряды из бледно-голубого грогрона. Девушки крутились у зеркал, качая нарочно кринолинами, чтобы волны шелка вздымались, словно уже паря в вальсе.

Марии Апраксиной минуло восемнадцать, и она, как и Ксения, собиралась на взрослый бал. Дуня Апраксина и Мари, которым было по четырнадцать, шли к Шуваловым. Но кого, кроме неуклюжих и стеснительных подростков, там встретишь?

«Да и что с того, что у меня нет красного платья из дымки?! – думала Мари. – У Шуваловых не будет красивых кавалергардов и гусар – одни малявки! Хотя что с того, если бы они там и были? Кто вообще на меня взглянет?»

Мари считала себя некрасивой, что не мешало ей порой часами позировать перед зеркалом и разыгрывать мимические картины, наслаждаясь отражением. Немного пухлый нос, широкие темные брови, большие подвижные карие, чуть тронутые зеленью по границе радужной оболочки глаза и копна темно-русых, почти графитовых кудрей, которые ей не нравились, придавали Мари при всей белокожести немного восточного флера. Наступил возраст стремительных изменений во внешности, и Мари раздражалась всем внешним. При этом признавалась постоянно в любви своим талантам, уму и способности в любой ситуации найтись что сказать.

– Владимир Иванович^[15] недавно вернулся из Парижа, – приглушенно сплетничала княгиня Инсарова, – и рассказал почти скандальную историю. Наполеон Третий в пику оппозиции демонстративно приказал Davioud67 поставить Théâtre du Châtelet на месте снесенной тюрьмы, и дал театру то же имя, что было у тюрьмы!

Дамы издали вздохи удивления, недоумения и восхищения одновременно.

– Теперь в августе для его супруги там дадут первый спектакль – безумную сказку со странным названием Rothomago. Все так тонко в свежей шутке Панина: «Tous les Napoléons détruisent des prisons pour ériger des théâtres forains. Et tous les Russes détruisent les théâtres forains pour construire des prisons qui redeviennent des théâtres forains»^[16].

– Gentil mais banal^[17], – заключила Лядова, и графиня Инсарова немного расстроилась из-за того, что ее каламбур обесценили.

– Все же это очень по-французски – сделать из тюрьмы цирк и театр в одном флаконе! – не сдавалась Инсарова. – Так недалеко и до Тиля Уленшпигеля^[18]. До чего они дойдут в этом Шатле, только богу известно.

– Смешно вообразить, чтобы из театра с такой репутацией вышло что-то стоящее, – пожала плечами Апраксина, словно забыв, что и Мариинский воздвигли на месте театра-цирка, как и то, что современные театры пришли с Запада.

Мари подбежала к матери, услышав спор. Наконец-то женщины обсуждали что-то увлекательное, а не великих князей, фрейлин и борзых!

– Что же все-таки означает Rothomago? – улыбнулась Анна Андреевна. – Звучит так таинственно.

– Ну что, ma Lys d’Or^[19], – довольный разговором с графом Апраксиным, вошел в комнату Федор Ильич. – Скоро nos petits choux^[20] едут развлекаться в город?

– Папа́, можно мы поедем на гулянья на Марсово поле? Там чудесные горки! – Мари прыгнула на отца и обхватила его широкую талию.

Алевтина округлила васильковые маленькие треугольной формы глаза и неодобрительно качала головой, в то же время любуясь своей Машей.

– Мы думали ехать на Адмиралтейскую площадь, – пожала плечами Ксения. – Зачем же еще на Марсово поле? Мы замерзнем…

Инсарова после ужина откланялась, и все разошлись по спальням.

Ксения быстро заснула. Мари забралась под одеяло, а Алевтина старалась подоткнуть его под Мари. У кровати дрожала свеча.

– Алевтина, присядь, душка, – Мари радостно поманила Алевтину. – Что ты все бубнила весь вечер?

Алевтина тихо засмеялась через нос, как она всегда делала, каким-то особенным смехом, который сам по себе казался смешным, и уселась на край кровати.

На Мари пахнуло лампадным маслом. У Алевтины имелась странная привычка. «Она щедро поливала голову керосином, смешанным с лампадным маслом, и утверждала, будто именно благодаря этому волосы у нее такие густые»68.

– А чего бы и нет? Старуха Лядова дюже остра на язык. Тоже мне – коза в сарафане! Ведьма она – точно говорю. Чур меня! Воздуси на небеси…

Мари засмеялась громко и заливисто, потом заозиралась на спящую Ксению и обняла Алевтину. Та стремительно перекрестилась.

Никто в семье не знал, что означало «воздуси на небеси», но Алевтина употребляла его в самых разнообразных обстоятельствах, лишь изменяя тон. И «воздуси на небеси» могло означать как высшую степень восторга и одобрения, так и полное возмущение и негодование, а то и страх.

– И на Царицын луг нечего шастать, – деловито продолжала Алевтина.

– А это отчего?

– А вот и оттого. Я на блошинке была да слыхала, что один старик толковал.

– Что же там? – Мари обожала тайны и заелозила на кровати.

– А вот и то. Темное там место! Говорят, после захода солнца из реки русалки, чудища и лешие выходят и людей хватают и переносят в другой мир…

– Что за мир такой? – Мари снова засмеялась под сурдинку.

– Да кто ж его знает, воздуси на небеси, – возмутилась Алевтина. – Оттуда еще никто не докладывал. Могут в прошлое умыкнуть или в грядущее. А то и в Неву уволокут. И – ищи-свищи!

– Ну что за вздор ты говоришь? – Мари ласково ущипнула Алевтину за щеку. – В прошлое, в грядущее. Так бы уж полстолицы туда сгинуло.

– А вдруг и сгинуло! – Алевтина резко встрепенулась. – Старик торочил, что городовой там давеча пропал. А он, вестимо, при оружии ходит. Только шлем и нашли наутро69. Нечего там делать – вот и весь сказ!

– Теперь уж точно поедем, – Мари плюхнулась в перину и, хихикая, натянула до ушей одеяло.

– Э-эх, – Алевтина улыбнулась и пожамкала Мари в одеяле, как тесто. – Неугомонная вы барышня, однако. Вам лишь бы приключения на гузку искать!

Алевтина задула свечу и ушла. А Мари все мечтала о походе на Марсово поле. Но она не думала о русалках и леших. Ей казалось, что там будет что-то совершенно необычное, не виданное прежде никем и нужное именно для нее. Ведь чудеса случаются в чудесных местах.

Потом Мари представляла себя в красном платье из дымки. Лиф его обязательно должен быть строгим и сидящим идеально по корсету с тонкой шелковой аппликацией виноградной лозы по обеим сторонам груди; с длинными прозрачными и самыми узкими рукавами без всяких рюш и складок, чтобы подчеркивали красивые, длинные и тонкие руки; а юбка – непременно с небольшим шлейфом – должна быть многочисленными ярусами беспорядочно усеяна таким количеством косых воланов из дымки, чтобы любое движение поднимало бы попеременно слои, даже не напоминая нежность лепестков розы, но создавая аромат розы, едва уловимое видение розы, притом что цвет сообщал бы весь скрытый за этой легкостью порыв силы света первого солнца.

Она вскоре согрелась и уснула…

Глава 4. «Светопись» Левицкого

Саша, Володя, Альберт и Николай Романовский70 никак не ожидали встретить в «Светописи» фрейлину Лядову, тем более в такой час. Они, как подобает молодежи, робко топтались у входа в студию, оставив в гардеробе шинели и фуражки.

Для фотографии отроки пришли в домашних темно-синих «венгерках»71, отороченных черной смушкой^[21], расшитых более скромными, чем парадный доломан, гладкими золотыми шнурами в пять рядов, с воздушными петлями и басонами по контуру обшлагов, в серо-синих брюках, – и выглядели браво и нарядно во всех этих «выпушках, погонах, петличках» и при саблях72. Альберт надел статское платье, поскольку не был причислен к русской армии, а являлся германским подданным и не имел права носить мундир, находясь в России.

Володя, как самый бойкий, прошел к Лядовой и весело поздоровался. За ним последовали остальные. Лядова невольно вспомнила вчерашнюю характеристику Инсаровой великого князя Александра Александровича и задорно окинула взглядом его крупную фигуру.

– А на ярмарку на Марсово поле вас отпустят? – неожиданно и без церемоний спросила она, уже расплатившись с Левицким.

– А что там? – поспешно спросил Саша и мгновенно покраснел.

– Святки – время таинственное. Разве можно предугадать все чудеса? – Лядова загадочно улыбнулась.

– Нам не разрешат, – сердито сказал Володя.

– Il faut savoir convaincre^[22].

Лядова ухмыльнулась и вежливо и вместе с тем небрежно простилась с романовскими мальчиками, задержав на некоторое время взгляд на Саше, словно хотела что-то сказать. Но потом, вильнув кринолином, как метлой, скрылась за дверями.

– Она переходит всяческие границы! – заметил Романовский.

– И при том старушка обожает делать свои портреты и продавать их кадетам на благотворительных балах, – засмеялся Альберт. – Хорошая тем не менее придумка – делать деньги из ничего!

– Вам известно, Сергей Львович, что же особенного на ярмарке в эти Святки? – спросил вдруг Саша, подходя уже к Левицкому. Ему показалось, что Лядова не могла затеять этот разговор просто из нелепой шутки.

– Ничего необычного! – Левицкий улыбнулся, глядя поверх очков на забавного юношу. – Ведьмы, лешие, русалки, чародеи и гадалки…

– …и они за мной, за мной по Садовой, по Сенной, – Володя громко засмеялся, придумав в тон Левицкому продолжение.

Левицкий показал жестом, что декорации готовы. Сделав несколько фотографий в приличных и чинных позах, мальчишки отстегнули оружие и выстроились один за другим этажеркой: Альберт сел на пол по-турецки и принял невозмутимый, холодный вид, хотя был самым из всех острым на язык; за ним, опершись локтями на Альберта, встал Саша; за Сашей на табурет забрался Володя и тоже оперся на Сашу локтями; замыкал этажерку сверху Коля. Последние двое показывали языки. Володя казался каким-то особенно дьявольским с высунутым языком и поднятыми указательными пальцами, а Саша улыбался своей ласковой и чуть лукавой улыбкой из-под заметных уже светлых усов. Левицкий сделал еще несколько снимков.

– Эти будут лучшие, – уверил он. – Предлагаю повторять их ежегодно! Потом сравните.

Саша подошел к Левицкому и рассматривал фотомашину.

– Как так получается, что я вижу себя в зеркале как будто наоборот, а фотография выходит иначе? – спросил Саша, и мальчики засмеялись над его наивностью, делая вид, что все понимают.

– Стекло, отражающее солнечный свет, инвертирует изображение: та сторона, которая была левой, становится правой. Изначально зеркало видит ваше высочество как я, как Володя или графиня Лядова, – улыбнулся Левицкий, глядя на Сашу поверх очков. – Отражение – это не то, какой ты есть в пространстве, а то, каким видит тебя мир. Чтобы увидеть себя так, как есть, нужно перенести перевернутый негатив на бумагу, как бы создав двойное отражение.

– Зеркало в зеркале?..