Говорил Жан с акцентом, вернее, с прононсом, претендующим на французский акцент, в руке же держал кружевной платок и постоянно его нюхал.

– Простыли? – Расцвела гостеприимной улыбкой Катенька после того, как тетушка тайком ее пнула по ноге. – В мае у нас дни жаркие, вечера холодные, немудрено…

– Пока к вам ехали, Ванюшеньке навозом больно воняло, – ответила за сына Сосипатра Осиповна. – А он у меня культурный, в университету на год учиться ездил, там от навозов отвык…

– И что вы изучали? – Для поддержания культурной беседы бонтонно решила уточнить Катерина, не дожидаясь очередного тетушкиного пинка.

– Управление государственное, – гордо ответствовал жених, а Милослава, нахмурившаяся было от того, что милый сердцу каждого селянина запах навоза ему оказался не по душе, вновь лицом просветлела. Государственное управление – это было…Хорошо.

Наверное, хорошо.

Потому она велела к обеду мадеру подать, до которой Сосипатра Осиповна была большой охотницей. Катя фыркнула, увидав бутылку, принесенную Парфеновной самолично.

Обычно-то мадеры соседушка не удостаивалась, хоть и считались они с тетушкой Милославой подругами. Больно уж фундаментальна Сосипатра была, крепка не по-женски. На такую и мадеры-то не напасешься.

В батюшку своего пошла, а он, как все в округе помнили, из купеческого сословия был. Не первой гильдии, конечно, так – второй, а то и третьей, но мечтал с дворянством породниться. Вот и нашел единственной дочери мелкопоместного дворянина Земцова. Пусть невзрачного, пусть бедноватого, но готового под венец.

Тридцать почти лет прожили. Сосипатра, со свойственной по папенькиной стороне рачительностью, приданое свое преумножила, чем у Милославы вызывала неподдельное уважение. Тетушка очень уж любила, когда хозяйство росло.

Пять дочерей родила, всех замуж выдала, всем приданое справила. И сыночком вот, напоследок, супруга порадовала. Теперь ему жену искала.

За-ради сватовства тетушка Милослава и супругу-то ее тоже мадеры наливала. Наливала и, как Катенька по глазам видела, каждой рюмки жалела. Нет-нет, тетушка гостеприимной была, и не жадной так-то, но не любила свое хозяйство в расход вводить бесполезный. А от мужа Сосипатриного сватовство никак не зависело – в семействе Земцовых было просто заведено, решала все как раз таки жена.

И жениху потенциальному мадеры цельную рюмку выделили. Больше матушка запретила.

А вот Катеньке и глоточка не дали.

Потому и оставалось ей чай разливать и разговор светский поддерживать. Правда, любая тема – от последнего романа мадам де Сталь до новостей аглицкой политики – скатывалась к происшествиям местным.

Даже когда Ванюшенька… то бишь Жан, попытался, как это принято в обществе, восхититься красотой именинницы, сравнив ее с белой розою, его матушка, всплеснув руками, заявила:

– И вправду бледна что-то. Ты б, Милослава, подкормила бы девку, а то слыхала я, нонче у барышень в моде не есть да уксус пить, чтобы бледность иметь чахоточную. У нас тут в округе и так девки мрут…

– Да какое там мрут, маменька… – Попытался угомонить ее сын.

– А я те говорю, мрут! Иначе куда бы три штуки подевались? Либо мрут, либо волки утащили! Аль вурдалаки! – Стояла Сосипатра на своем.

– Да ну уж прям и волки? – Усомнилась Милослава.

– Вы, маменька, больно верите местным сплетням. – Будто сам уксусу выпил, скривился Жан. – Девки, поди, с кавалерами в город сбежали. Сейчас время такое, современное, молодежь даже из простого народу в город стремится, там – культура, там – цивилизация.

– А я тебе говорю, либо волки, либо мрут! – Стукнула Земцова ладонью по столу, и ее придремавший было супруг, слегка подскочил на стуле. – Ну, все-таки, может, и вурдалаки…

– Мрут, мрут, греховодницы! – Подтвердил он, прежде чем опять уплыть в сладкую мадеровую дрему. Сынок его только глаза закатил, на такое папенькино поведение глядючи.

И Катя, все это видя, не решила, кому из семейства Земцовых посочувствовать. Или вот себя, наоборот, пожалеть? Потому как было у нее подозрение – серьезного разговора, или даже небольшого скандала с тетушкой после отъезда гостей ей не избежать.

Идти замуж за Ванюшеньку, пусть даже маслил он кок и расчесывал бакенбарды, никак не желалось. Выглядел потенциальный жених… для Шарпенуазов, тем более Малых, может, и внушительно, но вот от них верст на сто ближе к столице – так и смешно.

Катенька неплохое образование для барышни получила: как-никак, пять лет в пансионе столичном провела. Пусть и не высшего классу, все больше купеческих дочерей там воспитывали, а если дворянок – то из младших ветвей старых родов, но управляла этим пансионом француженка весьма достойная. И преподавательницы в нем были умны, девиц учили и языкам, и истории с географией, и манерам великосветским. Вкус привить пытались правильный, воспитанной барышне приличествующий.

Вкусу, приличествующему воспитанной светской барышне, Жан-Иван никак не соответствовал.

Ну а кроме вкуса, Катенька воображением обладала бурным, а потому оно живо рисовало ей и жениха в штанах со штрипками под венцом, а потом сразу – семейную жизнь. Даже не с ним, а с его маменькой. Маменька, уперев руки в боки, в нарядном своем платье из китайского шелку благородного винного колеру и в шали с розанами, ломилась в супружескую спальню со свечкою наперевес.

От картины этой девицу Волошину дрожь пробрала, что Сосипатрой Осиповной замечено было немедленно.

– Вот, правильно дрожит у тебя девка! – Сообщила она тетушке Милославе. – Я и сама-то таперича без дрожи спать не могу. Пистоли вона, в кровать кладу. И пули к ним серебряные купила, заговоренные. Триединый детей своих от нечисти, конечно, бережет, но вот с заговорённой пулей оно, как-то, и надежнее. – Глубокомысленно заключила она, и Катя с нею согласилась, что да, с пулей – оно надежнее.

А Жан возвел глаза свои к потолку. Даже не возвел, а закатил, и Катя только тогда заметила, какой удивительной незамутнённой голубизны жениховские очи.

– Катерина Штефановна! – Протянул он – Ну неужто и вы верите во всю эту простонародную чушь? Современная наука убедительно доказала, что серебряные пули, пусть даже заговоренные, ни на оборотней, ни на вурдалаков не действуют. Да и не видали ни оборотней, ни вурдалаков в наших краях вот уже несколько десятков лет.

– А чего б и не верить? Это у вас, в университетах, оборотни и вурдалаки ученые, а у нас тут оне безграмотные, читать-писать никто, поди, не учил, вот и не знают, как оно, по науке. – Осадила сына Сосипатра. – Нечего с матерью спорить, мать жизнь прожила, мать знает…

Земцова вздохнула коротко, оглядев пустую рюмку, но тетушка Милослава сделала вид, что намеку не поняла, и бутылку с мадерой не тронула. Потому гостья продолжила:

– Оно, конечно, может, и волки озоруют… – Признала. – Но вот скажи мне, Катерина, тут намедни, аккурат в полнолуние прошлое, кузнецова дочка пропала из Опухликов. Девка там не чета тебе, кровь с молоком была! Пуда четыре весу, мешки с мельницы сама таскала… С волком бы, конечно, не справилась, но папаньку во хмелю угоманивала. И пропала. Коль волки утянули, такую-то без следа бы не доели, хоть что-то, да оставили.

– Косу бы оставили, – решила согласиться с нею Катерина, и жених снова красноречиво вздохнул, чем вдохновил ее на новые домыслы. – Сарафан опять же, лапти. Согласно последним научным изысканиям волки лыко не едят! – Добавила она, и брови тетушки сошлись на переносице, показывая – отпугнет своими научными знаниями Катя жениха, тетушка ей нового все равно найдет, ибо в хозяйстве муж какой-никакой, но необходим.

Сосипатра Осиповна пару раз растерянно моргнула. О лаптях и косах она явно не задумывалась. Что, впрочем, надолго её из разговора не выбило.

– А я ж о чем говорю! – Радостно объявила она и, презрев приличия, сама за бутылку с мадерой ухватилась. – Ни косы, ни лаптей. Так еще и аккурат в полнолуние!

Тетушка Милослава схватилась за сердце. Как Катенька подозревала – за-по мадере. Но сын Земцовой поспешил ее успокоить:

– Маменька недавно изволили слушать, как я читаю новую роману барона Ольшеври, – сообщил он. – Аккурат там об американцах было и вурдалаках… Впечатлились сильно.

– Американцами? – Шепотом поинтересовалась Катя.

– Вурдалаками…

И рассказывала бы Сосипатра Осиповна еще долго о вурдалаках, но – закричали…

Глава 2

К кабинету, из которого и доносился отчаянный девичий вопль, Катя умудрилась добежать первой. Уже под дверями она подумала, что неплохо было бы пустить туда поначалу потенциального жениха – как-никак мужчина, вот пусть и спасает слабых дам. Ну, или хотя бы его маменьку – вдруг она с пистолями, а там на самом деле…вурдалак.

Но Жан-Иван умудрился отстать даже от своей маменьки, которая дышала тяжело, однако упорно стремилась к двери. Да и подмога прибыла: почти одновременно с Катенькой прихромал дядька Лукьян, обычно не покидавший конюшню и единственную барскую лошаденку, старую кобылку, с которой Лукьян и вздыхал-то всегда на пару, исключительно в унисон. В старческой, но на диво крепкой и неподрагивающей руке, Лукьян держал вилы. Так держал, что барышня Волошина устыдилась своих трусливых мыслей и, чуточку прижмурившись – так, самую малость – заскочила в кабинет.

Визг меж тем стал вовсе отчаянным, и это было более, чем странным, ибо ни одного живого существа, окромя Дуняши, старостиной дочери, там и вовсе не было. Неживого тоже.

А потому в комнатку, невеликую и темную, втянулся даже потенциальный жених – потихонечку, бочком-боком и благоразумно стараясь держаться поближе к маменьке.

Дуняша же, воодушевившись прибывшими слушателями, начала выводить рулады еще старательнее. Девка она была здоровущая, кровь с молоком, красотой обильная – чуть менее обильная, пожалуй, чем Сосипатра Осиповна, но с возрастом обещала ту перещеголять.

– Ты чего орешь, оглашенная? – Возмутился дядька Лукьян, оценив диспозицию и супостата не обнаружив. Для верности, и чтобы услышанным быть он даже вилами по полу стукнул.

От удара зазвенели, задзынькали статуэтки на полках книжного шкафа, А Дуняша, резко перестав орать – тишина ударила по ушам почти так же резко, как до этого крик – ткнула метелкой из петушиных перьев куда-то в район писчего стола и громко объявила:

– Я тут пылюку гоняю, а оно вона, появилось!

На столе красовался ларец.

Катенька точно знала, что еще с утра никакого ларца там не было – самолично за столом этим сидела, приход за яйца, проданные купцу Пархоменко, считала. По всему выходило, что с нынешними ценами на зерно курей держать и вовсе не выгодно становилось, а потому она долго зеленое сукно на столе ковыряла, размышляя, как предложить тетушке пустить часть ее любимиц на суп.

Девушка даже пальцем в ларец потыкала, убеждаясь, что он материален, а не сплетен из пыли, поднятой метелкой петушиного пера, крепко зажатой в Дуняшиной ручке.

Ларец был твердым. А еще – холодным. Буквально ледяным.

Для верности убедиться, что ларец на столе и сам стол ей не блажится, Катя его обошла. Сначала по часовой стрелке, потом – противу.

Обошла.

Хмыкнула.

Еще раз ткнула пальцем в крышку.

– Это что же такое деется-то? – Поинтересовалась Сосипатра Осиповна у всех разом, впрочем, ответа явно не ожидая.

А тетушка Милослава, быстро-быстро закрестилась, шепотом костеря нечистых со всеми их происками. В порыве вдохновения она и ларец перекрестила, то ли надеялась, что он исчезнет, то ли что вспыхнет очищающим пламенем от силы креста животворящего.

Но ничего-то с ларцом-то не стало.

– Открывай, что ли, Катенька, – вздохнула она.

Как только Катя к замочку прикоснулась, крышка щёлкнула, откинулась, а из-под нее будто огонь вырвался, голубой, да холодный. Сразу понятно, колдовской.