Дуняша опять заорала-заблажила, а Лукьян и вовсе вилы на изготовку взял. Сосипатра Осиповна отпрыгнула, будто молодая. Тетушка же шею вытянула, так стараясь заглянуть в ларец, что даже креститься забыла.

И все на Катю уставились. Мол, ты хозяйка, тебе и руки в неизвестно что совать. А она с чего-то себя смелой вообразила, взяла и засунула.

Тем паче, ничего-то страшного в ларце не оказалось. Сам большой, да пустой. И только на дне листок виднелся. Сложенный, да восковой печатью, значитца, чтобы никто не развернул, запечатанный.

На печати искорка огнем переливалась, показывая – не простая печать, силой напитанная, абы кому в руки не дастся.

Без особой надежды листок развернуть, Катерина его и ухватила. Печать в то же мгновение хрустнула, листок будто сам собой развернулся, из руки вырвался, в воздухе над ларцом поднялся, вызвав еще один крик у Дуняши.

Лукьян с вилами отскочил споро от стола подальше, позабыв о хромоте. Тетушка вовсе села на стульчик, вытащив из мешочка на поясе соли нюхательные. Сосипатра Осиповна оглянулась вокруг, но стульчика второго не увидала, а потому просто привалилась к столу.

По листку же, медленно набираясь света, пробежала огненная вязь букв.

– Да, что ж там такое-то? – Всплеснула руками Сосипатра. – Это ж магиковы шутки! – Озвучила она то, что терзало всех невольных свидетелей явления ларца.

Тётушка, поменявшись в лице, флакончик с солями открыла. Лукьян сделался суров, вилы свои обнявши. Дуняша схватилась за сердце, будто чувств собиралась лишиться, но, с явным сомнением в глазах оглядела пол и себя. Лишаться чувств передумала, верно рассудив, что с ее телесным богатством падая, расшибиться можно.

Катя вздохнула.

Магия…

Она не то, что под запретом была, нет. Целители вон, почти все силою обладали. В жандармерии, опять, магики многие служили. На службе у государя-императора и вовсе настоящие некромантусы имелись, а еще огненные маги великой силы. Да и сам государь-император был не простой крови, как и все древние рода.

Магии обучали в Академии. Попасть туда было великой честью, даже для представителей великих родов.

Да только вот церковь Всеблагого магию совсем не одобряла, и сам государь, несмотря на то, что про кровь его говорили, тоже с подозрением к магикам относился, по слухам.

А все потому, что, когда Самозванец на земли Империи войско ляхов привел, престол да шапку Мономаха требовать, были магики, даже из великих родов, что на его сторону встали. И много крови пролилось, прежде чем с Самозванцем управились.

С тех пор за великими родами надзирали, чтобы своих одарённых не прятали. Девицам силу закрывали, коль вдруг стихия в них просыпалась, ибо девица есть сосуд греха, и сила в ней того и гляди переродиться могла в черную, ведьмовскую. Мужчин обязали клятву в храме давать.

Да и сама сила будто уходила.

В Смуту-то великие рода повыкосило, особливо, когда ляховские маги черную ведьмацкую чуму выпустили. Чуму остановили, отвернули, но за то заплатили цену немалую. Такую, что и двести лет спустя многие великие не встали заново.

У простого дворянства одаренные дети еще рождались, но нечасто. Катя вот дара не получила, хотя в пансионе проверяли ее не раз и не два – почему-то мадам была уверена, что у Волошиной обязательно должно что-то, да проявиться. Впрочем, в пансионе ни одной воспитанницы, хоть сколько-нибудь магически одаренной, и не было.

Простолюдины же и вовсе редко одаренными рождались, хорошо, если один маг на несколько тысяч младенцев появлялся. Но если кому и везло, то в первом-втором поколении у таких магиков силы особой и не было. Так, по мелочи. И учить ею владеть их никто не учил, так и гасла искра, не разгораясь. Разве что целителям, да нюхачам вот везло – ибо без силы никак целителю, а жандарму куда без нюха на злое?

Потому, если до Смуты ларец почтовый, коль верить хроникам, вовсе обыденностью был, то по нынешним временам не запретная волшба, конечно, но кто на нее способен?

– Читай уж, что пишут! – Снова стукнул Емельян рукоятью вил по полу.

– Сим довожу до сведения девицы Волошиной, Екатерины Штефановны, что надлежит ей прибыть в город Санкт-Петербург, в десятый дом по Новинскому бульвару, к нотариусу Жеребцову, для установления права ее на наследство и вступления в оное. – Послушно прочла Катя, и по кабинету пролетела очередная волна вскриков да охов.

Скорее уж, одобрительных.

Ибо магики, конечно, плохо, но наследство – всегда хорошо.

И листок, будто разом отдав все вложенные в него силы, потемнел, упал, став обычным письмом… А Катя, разом растеряв силы, сама опустилась прямо на пол.

Довольный голос Сосипатры Ильиничны, радующейся наследству, раздавался где-то над головой. Тетушка Милослава ей что-то отвечала. Кажется, коровок они обсуждали голландских и бычка, что можно на наследство купить. И сам размер предполагаемого наследства.

Кате очень хотелось подняться и выгнать все семейство Земцовых, а тетушке не сказать, но закричать, чтобы замолчала. А еще – заплакать. Даже не заплакать, а завыть, как выли на похоронах деревенские бабы.

Ведь наследство означало, что мать ее, Лизавета Волошина, урожденная Алабышева, пропавшая четыре года назад где-то в аглицких краях, признана умершей – что государевыми службами, что жрецами Всеблагого, не видящими ее среди живых.

Особо близки мать и дочь Волошины никогда-то не были. Не потому, что Лизавета дочку не любила, нет, наоборот, в родительской любви Катя совсем не сомневалась. Просто друг друга они любили больше, и ребенок в этой их любви был немного…Лишним.

Когда Штефан и Елизавета вспоминали, что у них есть дочь, то баловали ее безмерно. Но большую часть времени Катя все равно проводила с тетушкой. В детстве ей это казалось нормальным. Немного обидным, но нормальным. Став постарше, познакомившись в пансионе с другими девицами, Катя поняла, что ей как раз повезло: на других родители обращали внимание еще менее.

Ее же, как никак, даже спать укладывали и сказки рассказывали, пусть и не ей скорее, а друг другу…

Такой родительской любви выросшая Катя даже завидовала. Все у них было… Да как в романе!

До женитьбы Штефан служил в Пятом гусарском Александрийском Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Николаевича Старшего полку. Служил до тех пор, пока не увидал русые локоны и голубые глаза смолянки Лизоньки Алабышевой.

Лизонька была всего лишь младшей дочерью младшей ветви рода, но сам род от Рюриковичей шел и в “Государевом родословце” упоминался, а потому, казалось – она, и где гусар Волошин с дворянством, жалованным деду за доблесть в битве при местечке Фер-Шампенуаз, да сельцом Тещин Тупик, в Малые Шарпенуазы переименованном народною молвой?

Но в Смольном институте благородных девиц в моде считалась романтичность. Лизонька же была очень модной барышней. Современной. И очень решительной.

Пока другие девицы лишь вздыхали о любви, готовясь к замужеству с выбранными родителями женихами, Лизонька изволила взять судьбу за рога и обустроить личное счастье своими беленькими, хрупкими на вид ручками.

Ручками неожиданно сильными, кстати.

Штефан Волошин сам не понял, как, насмелившись в театре подбросить недостижимой красавице скромный букет из ландышей и розовых маргариток, оказался женат. Не просто женат, а женат со скандалом!

Несколько месяцев длился их поначалу безмолвный роман. Не рискуя отправить в Смольный и записки малой, Штефан поджидал момент, как институток вывезут на прогулку в сад аль в театр. Он молча любовался своей богиней, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди от восторга, когда на шляпке ее увидел те самые розовые маргаритки.

На следующей прогулке он показался на глаза Лизоньке со страстоцветом, воткнутым в петличку. Лизонька затрепетала ресницами и покраснела, склонив свою прелестную голову.

Чуть легче стало, когда Лизонька, окончив обучение свое, вернулась в отчий дом. Штефана представила Лизоньке дальняя родственница Алабышевых. Влюбленные смогли перекинуться словечком в парке – раз, другой. Пройтись рядом по набережной под строгим взглядом сопровождающей Лизоньку компаньонки.

Семейство Алабышевых рассчитывало на блестящую партию и начало постепенно подбирать ей женихов. Но какая партия, когда – любовь?

Однажды далеко за полночь Лиза явилась в скромную квартирку Волошина, перепугав денщика. Она трагическим голосом сообщила, что ей либо за него замуж, либо – в петлю. Ибо батюшка гневается, требует, чтобы она, Лизонька, шла за нелюбимого, да не за кого-нибудь, а за страшного и жуткого князя Ланевского, верного государевого пса, всегда стоящего у него по-за плечом. А она не желает! И даже документы свои выкрала…

Потом была бешеная скачка полночи, и еще день, и венчание в скромной сельской церкви. Батюшка, вытащенный прямо из кровати. Тонкие ободки скромных обручальных колец, купленных в попавшейся на пути лавке старого йеходима…

Отставка Волошина…

И отказ Алабышевых боле считать Лизоньку дочерью своего рода. Ее имя вычеркнули из родовых списков и очереди наследования, не захотев увидеть даже семь лет спустя, когда господь одарил чету Волошиных долгожданным ребенком – дочерью Екатериной.

Впрочем, о родне материной что в детстве Катя не думала, что, став взрослой.

В детстве и вовсе…

В доме была любовь и ощущение какого-то светлого, легкого, совершенно беззаботного счастья. Оно пахло сдобными булками и жженым сахаром; сиренью и липовым цветом, березовым дымком и свежей колодезной водой.

Закончилось только все вмиг, по осенней поре.

Озоровать начали в окрестностях. На степных дорогах, раньше безопасных, пропадали путники. Поначалу грешили на волков, потом заговорили о лихих людях и собрались всей округой идти их воевать. Предводитель уездного дворянства решил поход возглавить.

Собрались, да не все вернулись.

Ватагу нашли, но оказалась она больно велика, да оружна. И кого-то пораненным принесли, кого-то мёртвым, а Волошина и вовсе не вернулся. Исчез без следа.

Помнили, что рубился он с татями во первых рядах, ибо трусом никогда не был, а вот куда делся потом – никто не знал. Ни тела на месте не оказалось, ни одежды клочка.

Подозревали, что уцелевшие разбойники утащили его с собой, то ли раненого, то ли оглушенного. Надеялись, что запросят выкупа…

Да только какой выкуп с Волошиных взять, коль всего богатства – сельцо?

Катя помнила, что матушка в тот день и места себе найти не могла. Что хваталась она за сердце, что голова-то у нее разболелась. А, как увидела мужиков вернувшихся, да в ноги барыне кинувшихся, так и упала.

Испугались – замертво, ведь какая любовь была.

Но Бог миловал, всего-то без памяти.

Беспамятство перешло в горячку. Она терзала Лизавету Волошину неделю, несмотря на зелья и то, что спешно привезённый из Курска целитель-магик напрямую вливал в женщину силу.

Тетушка Милослава сама молилась и Катеньке молиться велела, мол, авось и образуется. Потому, когда Лизавета встала – к вящему недоумению целителя, уже смирившегося, что пациентка отойдет – то и решили: молитвы невинного дитяти услышаны были.

Вот только матушка стала иной…

Утратила веселье свое, охладела к окружающим. Много времени стала проводить в одиночестве, запираясь в кабинете пропавшего супруга.

А потом вовсе в один день собралась, укатила в Санкт-Петербург, и в Малые Шарпенуазы больше не вернулась.

Прислала письмо, распорядившись отправить дочь в пансионат для девиц и, что было вовсе неожиданно, чек на целую тысячу рублей в Имперском банке. В письме говорилось, что такую же сумму тётушка будет получать каждые полгода на хозяйство, и ещё столько – на содержание Катеньки, чтобы росла, как и подобает барышне из хорошей семьи.

Сама матушка отправилась в путешествие, сначала на Ближний Восток, потом в Европу.