Катя плакала, не понимая, что с матушкой случилось, и спрашивала тетушку, почему ее с собой не взяла. Тётушка гладила ее по русым локонам и пыталась успокаивать, но и сама не знала причины.

Со временем-то слезы высохли.

Тем паче, в пансионе оказалось не так плохо, и матушка иногда наездами появлялась. Редко, правда, и непременно скандализируя общество.

Глава 3

Общество, что свет столичный, что полусвет, скандализироваться, разумеется, и само любило. Но надо было признать – изменившаяся после смерти супруга Волошина умудрялась дразнить его, привлекая к себе внимание.

И, вроде как, ничего дурного не делала.

Вот, путешествовала. Вдове, конечно, путешествовать было не зазорно, но только если с компаньонкой. А Лизавета разъезжала одна.

Это осталось бы незамеченным, но…

Когда Екатерине исполнилось двенадцать, одна из пансионерок, дочка богатого сахаропромышленника Ржищева, привезла с летних каникул «Литературный Журнал для благородных дам и девиц “Синяя птица”», в котором по главам печатался роман, барыней Елизаветой Волошиной писаный.

Роман сей был о девице рода высокого, влюбившейся в человека не слишком подходящего и вынужденной трудом своим поддерживать существование, дабы не скатиться в пучину порока.

– Елизавета Волошина – это ведь твоя мама? – Вечером в спальне девочки окружили ничего не подозревающую Катю. Сама Ржищева крепко прижимала к груди помятое имущество, с трудом отнятое обратно у вдохновившихся чтением товарок.

– Наверное. – Осторожно согласилась Катенька, толком не понимая, чего от нее хотят.

Очень близкой дружбы ни с кем из пансионерок у нее не случилось, хотя и до открытой вражды дело не доходило. Обычно девицы ее игнорировали – бедна, из глуши, в будущем дорога в компаньонки аль гувернантки, либо замуж за такого же мелкопоместного и бедного дворянчика. Невместно с такой секретничать, ни дочери миллионщика, ни тем более, представительнице богатого, обосновавшегося в столице рода, даже если эта представительница там на самой низшей ступени стоит.

– Да точно она, говорю! – Бойкая Анастасия сунула под нос Катерине журнал, открыв его аккурат на той странице, где перед первой главой напечатали портрет автора. Портрет был миниатюрный, модно стилизованный, но вполне узнаваемый. – Я же помню, она приезжала! Такая красивая в голубом дорожном платье… Мы с девочками Волковыми долго спорили, откуда платье – оно же у нее по парижской моде, папенька их маменьке как раз выговаривал, что она похожее заказала и все свое содержание за месяц отдала. А тут у Волошиной! – Настенька фыркнула, демонстрируя все свое презрение и негодование по этому поводу: у какой-то мелкопоместной барыни парижское платье! – Матушка Волковых, когда узнала, хотела требование писать, чтобы тебя из пансиона исключили. Не с вашими доходами такие туалеты приличной женщине покупать, наверняка нечестным путем оно досталось. А оно вон как, она романы пишет!

– Ну, допустим, моя, – сдалась Катя. – И что с того?

– А спроси у нее, чем дело кончится? – Прощебетала пухленькая светловолосая Сашенька, преданно заглядывая в глаза и поглаживая Катенькину ладонь. – Вот напиши матушке и спроси, страсть, как интересно! Неужто так и сгинет?

Девицы нестройно загомонили, выражая обеспокоенность судьбой героини и восхищение талантом Елизаветы Волошиной, которой раньше и кланялись-то исключительно потому как иначе от наставниц можно было наказание получить.

Катерина пообещала матушке отписать, а Ржищева, компенсировавшая низкое происхождение роскошью, тут же сунула ей под подушку плитку настоящего молочного швейцарского шоколада, контрабандой переданной маменькой. Шоколад этот делал Настеньку очень популярной девицей, лакомства хотелось всем, и она им одаряла как милостию, эдаким знаком своей дружбы.

Плитку Катя обнаружила только под утро всю размякшую и потекшую, благо вощеный пергамент удержал шоколад, а то за безобразно испачканные наволочку да простынь непременно бы в карцер отправилась.

Героиня маменькиного романа, в результате, от чахотки померла. Похороны Лизавета Волошина описала очень трогательно и тщательно, и сосновый, плохо струганый гроб, и то, как косматая лошаденка тащила дровни с этим гробом, а за ним и ни шел-то никто, а на крышку падал мокрый холодный снег…

Читая предпоследнюю главу, с этими похоронами, плакали всем пансионом.

А, когда в последней главе на могилу безвременно усопшей явился найденный когда-то ее родителями жених, от которого она бессовестным образом сбежала к недостойному, и долго, прочувствованно рассказывал о любви своей и несбывшейся семейной жизни, то клялись и божились: если папеньки с маменьками их судьбу изволят устраивать, то сопротивляться ни одна не будет.

Жених, кстати, оказался темным некромантусом на государевой службе. Пансионерки очень надеялись, что он подарит своей неверной невесте вторую жизнь, и потом неделю обсуждали, в каком виде. Да не сложилось.

Лизавета Волошина покарала героиню безжалостно, за что ее оченно хвалило как государево управление цензуры, так и Общество Сбережения Добропорядочности.

Сие Общество поразило столицу, назвав произведение Волошиной “крайне поучительным” и рекомендовав его к чтению дамам и девицам нежного возраста, дабы укреплялись в добродетели, радели за благонравие и стойко блюли чистоту…

В журнале же, в следующем номере, опубликовали письма читательниц, впавших в серьезные раздумья и такое же серьезное негодование по поводу злостного отлынивания некромантуса от своих прямых обязанностей – воскрешения невесты и, соответственно, производства ее, так сказать, в супруги.

А через следующем, в ответ на эти письма, ректор Императорской Академии Магических наук разразился пространным спичем: много ругал писательствующих дамочек и экзальтированных читательниц, совершенно не разбирающихся в сложных вопросах некромантии!

Ректор имел честь сообщить, что просто так некромантусы никому-то второго шанса прожить жизнь дать не могут. Вот зомби поднять, аль умертвие, это – пожалуйста. Только для действа сего необходимо, во-первых, государево разрешение (которое государь никогда ради девицы, от чахотки помершей, не даст), а, во-вторых, тщательная подготовка тела поднимаемого.

Щадя нежную нервенную систему дам, ректор тщательную подготовку тела описал скромно, лишь намекнув, что его необходимо избавить от ненужных в посмертном существовании органов и возможности разлагаться естественным путем. Что, в комплексе, сделает супружескую жизнь неприемлемой, хотя супруга-умертвие, полностью послушная воле, была бы и удобна, по его мнению…

– Какое разрешение государя, когда – любовь??? – Писали в ответ ему возмущенные читательницы, и редакция журнала в следующем номере опубликовала выборочно письма и даже фотокарточку, на которой был запечатлен весь объем корреспонденции, пришедшей по этому поводу только за прошедший месяц – аж шесть мешков!

– Какая любовь, когда воняет? – Возражал в следующем номере декан факультета некромантии.

Редакция журнала, не теряя времени, подняла тираж аж в шесть раз. И весь он расходился.

Когда в очередном номере напечатали первую главу второго романа госпожи Волошиной – “Наследник для князя Ярого”, повествующем о тяжелой доле супруги этого самого князя, оболганной его жаждущими отнять место главы рода родственниками, родившей ему сына, которого князь не принял, все экземпляры были раскуплены в первые же часы…

Писательницей госпожа Волошина стала известной. Год спустя, когда князь Ярый в последней главе раскаялся за свое легковерие у смертного одра супруги и нарек сына наследником, сама Императрица призналась, что романы сии читает и считает их полезными как для просвещения юных девиц, так и для вразумления дам замужних. И даже отцам и мужьям их рекомендовала, что вызвало в рядах отцов и мужей некоторое волнение, впрочем, быстро успокоившееся.

По выходу третьего романа, “Замуж за истинного”, рассказывающего, как нежная и добродетельная девица исправляет своей любовью распутного повесу, критики (по большей части тоже литераторы), презрительно писывали, что Елизавета Волошина взяла своим девизом фразу «Свадьба или смерть!», но дамы читали с упоением, за свежим номером «Синей птицы» лакеев посылали прямо к типографии – с ночи, а кто не имел лакея, тот договаривался с газетчиками. Те, за немалую мзду придерживали сокровище.

Катерина, благодаря маменьке, оказалась в пансионе популярна. Девицы старались завести с ней дружбу, просили передать Лизавете Волошиной записочки и засушенные маргаритки.

Пусть на каникулах маменьки и старшие родственницы и выбивали старательно “эту дурь”, а папенька-сахарозаводчик и вовсе грозил заставить съесть эти романы, но тяга к прекрасному была неистребима. С этим смирился даже Ржищев, и в корзиночках со сладостями, передаваемых дочери, стали попадаться небольшие коробочки специально для “мадемуазель Волошиной”.

Елизавета два-три раза в год наведывалась в пансион, одетая “просто”, но по последней моде. Она приносила с собой пьянящий шлейф аромата дальних стран, литературной утонченности, славы и истории “настоящей любви”.

Долгие свидания не разрешались, мадемуазель считала, что излишнее внимание родительниц ослабляет дисциплину, и девицы становятся чересчур сентиментальными. До строгих смолянских правил пансиону было далеко, но реноме “приличного заведения” старательно поддерживалось.

– Не цветочниц учим, – картавя ворчала мадемуазель на собрании классных дам. – Девицы должны уметь подать себя и держаться в обществе.

Классные дамы почтительно склоняли головы, увенчанные строгими пучками…

Мадемуазель обладала потрясающим чутьем на современные веяния. Только-только Петербург начал заболевать новомодным увлечением, называемым лаун-теннис, и молодые дамы взяли в руки плетеные ракетки, как она учредила необязательные, но поощряемые занятия новомодным видом спорта. Учение гигиенистов тоже находило в душе владелицы пансиона поддержку, и она вводила их рекомендации, с ювелирной точностью соединяя новое со старым и находясь всегда в рамках приличий.

Воспитанницы устраивались вполне удачно и писали наставнице теплые письма, что работало лучше любой рекламы. Замуж они чаще всего выходили за купцов или промышленников, или за среднее дворянство, умело вписавшееся в новое деловое общество, где их несломленное постоянными простудами и голодом здоровье да умение разбираться во многих вопросах, пользовались успехом.

Да, о славе Смольного или старых пансионов можно было и не мечтать, но свою нишу француженка заняла и крепенько в ней устроилась…

– Мадемуазель Волошина, никаких поблажек! – Мадемуазель многозначительно пожимала монументальными плечами Юноны – вы должны понимайть, что вы пример для всех воспитанниц!

И уходила, оставляя в помещении стойкий запах духов от “Коти”.

Катенька старалась быть примером. Это было сложно.

Дома, в Малых Шарпенуазах, она не знала ограничений, в которых приличные девицы росли с самого рождения. Манеры-то ей прививали в пансионе весь первый год. Учили молчать, со всем соглашаться, быть милой и показательно нежной.

Выходило, правда, не очень.

Сначала Кате хотелось в играть в салочки или прятки, как дома с дворовой ребятней. Потом, как подросла – спорить с наставницами. Наставницы этими спорами возмущались и советовали брать пример с героинь матушкиных романов. Не в той их, конечно, части, когда героини умирали, а в трепетности их.

– Дикарка, – попрекали девушку наставницы, после очередного спора или шалости. – Мадемуазель, кто вас замуж возьмет с таким характером? Вы ведете себя как невоспитанный мальчишка!

Особенно лютовала строгая мадам, обучавшая основам этикета и приличного барышне поведения. Катины замечания доводили ее до исступления, и только долгий опыт преподавания помогал отбиваться от нападок юного дарования с улыбочкой. В учительской мадам вздыхала, что каждое новое поколение кратно хуже предыдущего и Волошина яркое тому подтверждение.