Путешествие на Запад с автоматом (страница 2)
– Это имя неблагозвучно для Поднебесной, – очень мягко укорила она, и я готов был простить ей все, пусть хоть в дурку меня посылает, любое слово, соскользнувшее с ее уст, казалось божественной музыкой. – Отныне и вовеки тебя будут звать Ли-сицинь! Запомни же и мое имя – Гуаньинь!
– Это… вроде как богиня Древнего Китая? – не сразу вспомнил я.
– Богиня вечного Китая, – опять-таки ненавязчиво поправила она. – Империя Поднебесной создана волей самого Нефритового императора, а его детища не живут отмеренный срок, они так же вечны, как и он сам.
– Простите, а тогда при чем тут…
– Ты? Но, Ли-сицинь, разве не ты жаловался на свою никчемную жизнь и всем сердцем хотел перемен? Никто во всем мире не ведает, что человек вкладывает в это слово, но боги всегда готовы пойти ему навстречу. Один старик обратился к нам с нижайшей просьбой помочь тебе найти себя. Я всегда была слишком добросердечна, чтоб отказать в такой мелочи.
– Я, наверное, еще раз извиняюсь, но… в смысле, какой-то там левый старикан че-то попросил, и вы помогли? А моим собственным мнением никто не хочет поинтересоваться?
– Ли-сицинь, какой же ты смешной! – впервые в голос расхохоталась Гуаньинь. – Но если левый старик, книжник У Чень-энь, сам выбрал тебя в качестве героя своего эпоса, то неужели ты думаешь, что боги будут хоть на миг против? Да скучающий Нефритовый император уже ерзает на подушках своего небесного трона в ожидании того, что теперь будет! Кто же посмеет не оправдать его надежд…
– Минуточку. У меня сильное подозрение, что все это происходит в каком-то дичайшем сне. А если это так…
– Думаешь, что ты спишь? Хорошо, пока не буду тебя разочаровывать. Поговорим, как проснешься!
Потом она щелкнула пальцами, и я рухнул носом в траву, всем телом ударившись о землю. Возвращение в реальную жизнь было более чем болезненным. Хотя если подумать, то все не так уж и плохо…
Глава вторая.
«Там, где встречаются двое мужчин, вопрос длины всегда актуален»
(китайская мудрость)
Потому что ни за что у нас не сажают. А если уж вам и пришлось встретиться с отпетым уголовником, то не спешите паниковать: вдруг он любит стихи? Ну а если не любит, так ему же хуже…
…Синее небо с облаками над головой, ясное солнце в зените, наверняка полдень, погода прекрасная, не жара и не холод, под ногами – зеленая травка, вокруг – покрытые лесом горы, а перед самым носом – здоровенный голый обломок скалы, метров на десять вверх.
– Короче, Ахматову вашу за ногу-у!..
Я проорался и встал. Осмотрелся. В снах это особенно важно.
Ощупал себя: не пропало ли что и не отвалилось ли во время путешествия по Вселенной? Вроде как нет. Но вместо стильного свитера и черных джинсов на мне был непонятный белый халат ниже колен, вместо новеньких кроссовок – растоптанные кожаные тапки, штаны короткие, трусов не было вообще, зато были такой же белый плащ и дурацкая шапка на голове. Что-то типа короны, но из плотной ткани, с брошью из тонкого серебра с выпирающими лучами надо лбом.
– Я какой-то святой? Епископ, Патриарх всея Руси, Папа Римский, тибетский лама, забубенный шаман Забайкалья или кто там еще?!
– Не кричи.
– Да мне по барабану! Главное, чтобы хоть кто-то популярно объяснил мне происходящее, а там уж… – Тут на меня резко снизошло просветление, и, опомнившись, я удивленно огляделся. – А кто это сказал «не кричи»?
– Это я.
– «Я» – это кто? Уж простите мою недоверчивость и неосведомленность.
– Глаза опусти, – устало посоветовали откуда-то из-под скалы. – Смотри сам. Видишь меня?
Действительно, если лечь на землю, то в узкой щели под скалой угадывались черты чьего-то лица.
– Ага, теперь вижу.
– Ты тот монах, что должен вытащить меня из векового плена? Так давай, не тяни!
– Тр-р! Во-первых, я не монах, а дипломированный литературный критик, – лежа на пузе, пояснил я. – Во-вторых, как ты туда попал и, собственно, кто ты такой?
– Хи-хи-хи, – неожиданно знакомым голосом рассмеялся незнакомец. – То есть ты не в курсе, кто такая Гуаньинь и как Будда запихал меня сюда? После неслабой бузы в Нефритовом дворце, разгрома императорских конюшен, единоличного поедания персиков бессмертия и драки со всем Небесным воинством, прижав меня на пять веков под скалой Пяти пальцев? Да это каждый трехлетний ребенок в Китае знает…
– Блин, удивишься, но я не из Китая!
– О Нефритовый император, прости, что беспокою, но скажи мне правду: сюда пришел очередной псих или умственный уровень танских монахов за столько лет сильно изменился к худшему?
– Я не псих!
– Хорошо! Но твои молитвы освободят меня из многолетнего плена?
– Ага, вот прямо-таки ща-а-аз, – невольно улыбнулся я и, перевернувшись на спину, издевательски пропел:
«Сижу за решеткой в темнице сырой.
Вскормленный в неволе орел молодой,
Мой грустный товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу клюет под окном.
Клюет, и бросает, и смотрит в окно,
Как будто со мною задумал одно.
Зовет меня взглядом и криком своим
И вымолвить хочет: «Давай улетим!..»
…Вдруг без всякого предупреждения грянул такой грохот, что у меня концовка поперек горла застряла. Когда обернулся, то дважды продрал глаза, ибо зрелище-е… ох! В общем, всю гору разнесло на столь мелкий щебень, что хоть КамАЗами его вывози для строительства новых развязок в Крыму.
И нет, лично я не планировал ничего такого. Даже вообще ни на миг не мог подумать, что банальное цитирование стихов из школьной программы от Александра Сергеевича Пушкина на землях Древнего Китая способно произвести столь сокрушительный эффект. Все-таки великая поэзия – это для всех и на века…
– Ты ли бессмертный монах Сюань-цзань по прозвищу Трипитака? – Передо мной склонился невысокий, стройный, но крепкий парень в серых лохмотьях.
– Ни разу нет.
– Но тогда кто ты, спаситель?
– Антон Лисицын.
– Утон?..
– Да и к лешему, – послушно сдался я. – Но на вашем языке это звучит как Ли-сицинь!
– Прекрасное имя! Можно я буду называть тебя «Учитель»? – С весьма подобострастной и максимально льстивой улыбочкой странный китаец, откинув длинные волосы назад, упал на колени и трижды поклонился мне в ноги.
– Айн стопе, парень! Я не твой учитель, просто мимо проходил, никакими тайными знаниями не владею, а желание только одно – понять, что со мной и сколько будут длиться эти дебильные сны.
– Тебе кажется, что ты спишь… Хи-хи-хи! – Он вдруг неожиданно прокрутил двойной кульбит через голову назад. – Позволь же представиться тебе в твоем сне, Учитель! Мое имя – Сунь Укун, прекрасный царь обезьян, Мудрец, равный Небу!
На минуточку у меня в мозгу произошло короткое замыкание. Я что-то мельком читал про Укуна или скорее даже видел в кино, тот же Китай как минимум раз в два года выпускает новый блокбастер о приключениях царя обезьян. Вот только он там именно человекообразная обезьяна, а передо мной сидел на корточках обычный желтолицый парень без усов и бороды, собирающий длинные космы на затылке в конский хвост.
Лицо простое, быть может, даже чуточку где-то красивое, черты лица правильные, нос не плоский, нижняя челюсть не выпирает, ну и в целом он вообще не походил на примата. Совсем!
Уж не знаю, почему в художественной литературе ему придавали чисто животные черты, но сейчас передо мной сидел именно человек. Не полуобезьяна, а полноценный гомо сапиенс. Честное слово литературного критика! А нам можно верить.
– Это что?.. – Я указал пальцем на тускло сверкнувшую в его гриве золотую полоску.
– А-а… – Парень потрогал обруч с двумя завитушками надо лбом. – Это подарок от той самой бодисатвы Гуаньинь. Тебе нравится? Забирай!
– Но это же вроде золото, да?
– Натуральное! Боги дешевками не торгуют. – Он шагнул вперед и вновь наклонил голову. – Бери-бери, не стесняйся! У меня такого добра полно!
– Наверное, все-таки нет… Не могу. Как-то неприлично, что ли…
– Сними это проклятое оружие пытки с моей головы, глупый монах, или я тебе сердце вырву, а потом съем его же на твоих глазах! – прорычал он с такой дикой яростью, что я безропотно снял золотой обруч.
Молодой китаец, назвавшийся Сунь Укуном, сначала не поверил, недоверчиво шаря тонкими пальцами в култуке черных волос, потом свистнул как сумасшедший, винтом взвился под облака, показал там несколько крайне неприличных жестов небесам, упал вниз, подняв кучу пыли, и уважительно обернулся ко мне.
– Ли-сицинь, ты воистину настоящий Учитель! А избавив меня от столь коварного дара Верховных, ты еще и только что спас себе жизнь! Теперь я тебя точно не убью. Хотя есть, конечно, очень хочется…
– Да в чем проблема-то с этой штукой? – Я повертел в руках тонкий золотой обод, украшенный посередине двумя завитками, формирующими стилизованный полумесяц. На вес грамм сто, сто пятьдесят, без пробы, но это естественно, клейма завода производителя тоже не было.
– А ты попробуй надеть его себе на голову!
Ну, допустим. Я снял свою странную «корону» и надел. Великоват, конечно, непривычно такое носить. Но золото есть золото. Можно сдать в каком-нибудь местном обменнике или, распилив, продать по частям.
– Ничего не понимаю, – задумался царь обезьян.
Если, разумеется, царем вправе называть себя высоко подпрыгивающий парень моих лет, немытый, нестриженый и в таких дряхлых лохмотьях, что любое чучело в распаханном Ставрополье надеть постесняется: вороны засмеют…
– Тебе голову не сдавливает?
– Нет.
– Уши не натирает?
– Тоже нет.
– Может, хотя бы аллергия, а?
– Нет, говорю же. Обычное украшение типа золотого ободка. Это, кстати, точно мужская модель?
– Ох, да Гуаньинь ее знает… – Укун забрал у меня обруч, рассеянно повертел его в руках и собственноручно водрузил себе на голову.
– Тебе больше идет, – согласился я.
– Мне все идет, я же прекрасный царь обезьян! – раздраженно отмахнулся он.
– А вот теперь попробуй прочесть что-нибудь еще!
– Э-э?..
– Ну, ты читал заклинание или молитву, обращенную к Будде, и это разом взорвало могучую скалу Пяти пальцев. Прочти еще раз!
– Это был Пушкин.
– А если я тебе печень выгрызу? – охотно предложил Сунь Укун, и мне почему-то совершенно не хотелось брать его на слабо́.
Но вместо Пушкина на языке неожиданно выскочили строчки Лермонтова. Самые безобидные, поэма «Мцыри», прошу отметить:
«Немного лет тому назад,