Милана Усманова: Развод. Симфония моей мести

Глава 1. Пробуждение

– Может, лучше отключить её от аппаратов?

Голос. Мужской. Знакомый до боли.

Слова доносились откуда-то издалека, приглушенные, словно через толщу воды. Я пыталась ухватиться за них, понять, но они ускользали, расплываясь в густом тумане.

Отключить… от аппаратов…

Что это значит? Но как я ни старалась зацепиться за их смысл, так и не смогла, снова провалившись во… тьму.

Густая, вязкая, как смола, в ней я тонула без малейшей надежды на спасение. Она не была пустой. Нет, пустота подразумевает отсутствие всего, а эта тьма была наполнена… холодом. Глухим, вязким, давящим холодом. Он просачивался сквозь несуществующие поры моей кожи, заполнял легкие, останавливал сердце. Я не чувствовала тело. Не слышала биение пульса.

Я была мыслью, запертой в этом безвременье. Сколько я здесь? Час? Год? Вечность? Понятия времени не существовало. Было только бесконечное падение в черную, бездонную пропасть небытия.

Но, как и всё, даже это состояние закончилось внезапно тронувшим слух… звуком.

Пронзительный, монотонный, высокий.

Пииик… Пииик… Пииик…

Он был, как игла, проткнувшая оболочку, в которой я существовала. Сначала далёкий, едва различимый, словно доносился с другого конца вселенной. Но постепенно, неумолимо приближающийся, становящийся громче, настойчивее.

Этот звук стал моим якорем, единственной ниточкой, связавшей меня с чем-то за пределами липкой пустоты. Я вцепилась в него своим сознанием, как утопающий цепляется за щепку в бушующем океане.

Пииик… Пииик… Пииик…

Он отмерял что-то. Ритм. Но не жизни. Механический, Бездушный. Похож на метроном, отсчитывающий секунды до чего-то неизбежного.

Вслед за звуком пришли ощущения. Первым было давление. Всем телом, внезапно смутно осознанным, я лежала на чём-то твёрдом. Жёстком. Неудобном. Спина, затылок, пятки – все эти точки соприкосновения с поверхностью горели тупым, ноющим огнём. Затем пришла тяжесть. Веки стали свинцовыми плитами; руки и ноги чугунными гирями, намертво прикованными к ложу. Я попыталась пошевелиться, хотя бы кончиком пальца, но тело не слушалось. Оно будто было не моим. Какая-то чужая, инертная масса, внутри нее по злой иронии судьбы оказалось заперто моё «я».

Вместе с тяжестью меня настигла боль. Не острая, режущая, а тупая, разлитая по всему телу. Но один источник боли был особенно явным. Горло. Там, глубоко внутри, стояло что-то инородное. Трубка? Она мешала дышать, царапала нежную ткань, вызывала непреодолимое желание кашлянуть. Я попыталась и не смогла. Лишь спазм прошел по мышцам, не принеся облегчения, только усилив муку. Воздух в легкие поступал сам, с тихим, механическим шипением, вторящим назойливому «пик».

Так вот что это. Я дышу не сама.

Эта мысль была ошеломляющей. Она стала вторым проколом в моей тьме. Если я дышу и не важно, что не сама, значит, я жива…

До меня донеслись приглушенные шаги где-то вдалеке. Тихое гудение какого-то прибора. Шелест, похожий на перелистываемые страницы. А еще запахи. Острый, стерильный запах спирта и хлорки, забивающий ноздри. Запах лекарств, чего-то горького и химического. И под всем этим едва уловимый, тошнотворно-сладкий аромат увядания. Так пахнут цветы, слишком долго простоявшие в воде.

Где я? В больнице. Ответ пришел сам собой, простой и ужасающий.

Но кто я?

Паника начала подступать ледяной волной. Я не знала своего имени. Не помнила своего лица. В голове была такая же пустота, как и вокруг, только теперь звенящая от ужаса. Я – никто. Просто некое сознание в парализованном теле, подключенном к аппаратам.

Я пыталась закричать, позвать на помощь, но из горла не вырвалось ни звука. Трубка была кляпом, надежным и жестоким. Я металась в черепной коробке, как птица в клетке, билась о невидимые прутья, пока не обессилела, снова проваливаясь в темное безразличное небытие.

Я должна вспомнить. Вспомнить всё! И тут острой кромкой по глазам вспыхнула искра, как маяк надежды.

Это был образ высокого мужчины с русыми волосами, вечно падающими на лоб. Он смешно сдувал их в сторону. Глаза… серо-голубые, как осеннее небо. В них светилась нежность и лёгкая, чуть усталая усмешка. Он протягивал мне чашку с кофе, и я чувствовала этот божественный аромат свежемолотых зёрен и корицы.

– Мира, твой утренний эликсир. Иначе ты превратишься в ворчливого гнома.

Мира…

Слово отозвалось где-то в глубине меня. Оно было теплым, родным. Моим.

Мира. Мирослава.

Фамилия возникла следом – Цветкова. Мирослава Цветкова. Мне тридцать четыре года. Я люблю старые французские фильмы, запах свежей выпечки и то, как солнце просвечивает сквозь осенние листья. Я боюсь пауков и стоматологов. Я работаю… кем я работаю? Пробел. Пустота.

Но я знала главное – этого мужчину с серо-голубыми глазами.

Денис.

Мой муж. Денис Горбунков.

Воспоминания хлынули потоком, яркие, обжигающие. Вот мы стоим на берегу моря, и солёные брызги летят нам в лицо. Он обнимает меня со спины, и его подбородок лежит на моей макушке. «Я никогда тебя не отпущу, слышишь, Мира? Никогда». А вот мы в нашей крошечной кухне, смеёмся до слёз над какой-то глупостью, и на его щеке остался след от муки. Вот он спит, отвернувшись к стене, а я осторожно касаюсь его волос, боясь разбудить.

Любовь. Это чувство было таким реальным, таким всепоглощающим, на мгновение я забыла о трубке в горле и парализованном теле. Я была там, в этих воспоминаниях, я была жива и счастлива. Денис. Он должен быть здесь. Он найдёт меня и спасёт. Он же обещал.

Внезапно звуки в комнате стали громче. Я услышала скрип двери, затем уверенные, размеренные шаги. Кто-то подошел к моей кровати. Я почувствовала, как прохладные пальцы коснулись моего запястья, нащупывая пульс. Затем на веко упал луч света, заставив зрачок рефлекторно сузиться под закрытой кожей.

– Пульс сто десять, давление сто двадцать на восемьдесят. Реакция зрачков на свет вялая, но есть. Сатурация девяносто восемь процентов. Аппарат работает в штатном режиме.

Голос был спокойным, низким, мужским. В нём не было эмоций, только констатация фактов. Голос врача.

И тут я услышала его.

– Здравствуйте, Николай Иванович.

Голос Дениса. Моего любимого. Усталый, надломленный, лишённый той теплоты из воспоминаний. Но это был он. Ошибки нет.

Меня накрыла радость, чистая, искренняя: мой муж здесь! Рядом! Я попыталась издать хоть какой-то звук, пошевелить рукой, чтобы он понял, что я его слышу. Но тело осталось глухим и немым камнем.

– Добрый день, Денис Алексеевич, – ответил врач. Судя по звуку, он отошел от меня, и теперь их голоса звучали чуть поодаль. – Я только что осмотрел Мирославу Романовну.

– И как она? Есть… есть какие-то изменения?

Я замерла, всем своим существом превратившись в слух. Сейчас, сейчас доктор скажет ему: ваша жена приходит в себя, есть положительная динамика и она скоро очнётся.

Николай Иванович помолчал, и эта пауза меня напугала.

– К сожалению, нет, – произнес он, наконец, сочувствующее. – Состояние стабильно тяжелое. Кома третьей степени. Активность коры головного мозга на прежнем, критически низком уровне. Все жизненные функции поддерживаются исключительно аппаратами. Простите, но я не могу дать вам обнадеживающих прогнозов. Прошло уже четыре месяца. Шансы… они тают с каждым днем.

Четыре месяца?!

Цифра взорвалась в моём мозгу фейерверком, снопом обжигающих искр. Четыре месяца я лежу здесь, в этой тьме, пока мир живет своей жизнью. А меня в нём нет.

– Понимаю, – тихо отозвался Дэн. Так тихо, что я едва разобрала слова. – Я всё понимаю, доктор. Я вижу её каждый день. Она… она не меняется. Совсем. Просто лежит. Эта трубка, все эти провода… Это разве жизнь? Она бы этого не хотела. Мира всегда была такой живой. Она говорила, что худшее – это беспомощность.

Холод, не имеющий ничего общего с температурой в палате, начал расползаться по моим венам. Что он говорит? О чём это он?

– Денис Алексеевич, я понимаю, как вам тяжело…

– Нет, доктор, вы не понимаете. Вы приходите, смотрите на приборы и уходите. А я провёл здесь столько часов в разговорах в пустоту. И этот писк, он уже снится мне, не давая покоя. Я смотрю на ее лицо, и оно… оно чужое. Восковое. Это уже не моя Мира. Это просто тело, дышащее по принуждению машины.

Неправда. Денис, неправда! Я здесь! Я всё слышу! Я твоя Мира! Закричать, закричать бы ему в лицо, но из горла вырывался лишь беззвучный хрип, недоступный для слуха. Паника снова начала душить меня, и на этот раз она была острой, как лезвие бритвы.

– Мы делаем всё возможное, – сдержанно ответил доктор.

– Я знаю. И я вам благодарен, правда. За всё. Но…

Денис сделал паузу, набрал в грудь воздуха, я слышала его прерывистое дыхание.

– Может быть, хватит? Может, пришло время проявить милосердие? Зачем продолжать эти мучения? И её, и мои. Мира, бедная, страдает.

Те самые слова, услышанные в начале, обрели смысл, страшный и ясный.

– Может, лучше отключить её от аппаратов?

Отключить.

Отключить.

Отключить…

Страшное слово эхом разнеслось по помещению. Оно означало предательство. Конец, предложенный тем, кто клялся быть рядом всегда. Тем, кто обещал никогда не отпускать.

Мой мир, едва начавший собираться из осколков памяти, рухнул, разлетелся на миллионы сверкающих частиц. Воздуха не хватало, хотя аппарат исправно качал его в мои легкие. Сердце, до этого неощутимое, остановилось, а потом забилось с бешеной, оглушающей силой, и монитор рядом ответил на это испуганным, ускорившимся писком.

Пиик-пиик-пиик-пиик-пиик!

– Что это? – встревоженно спросил Денис.

– Тахикардия. Пульс подскочил. Странно. Реакция на разговор? Нет, вряд ли. Просто сбой в вегетативной системе. Такое бывает. Я введу успокоительное.

Голос врача приблизился. Я снова почувствовала его пальцы на своем запястье.

Я не хотела успокоительного! Я хотела кричать! Я хотела вырвать эту трубку из горла, вскочить и вцепиться в мужа, закричать ему в лицо: я не бедная Мира! Я живая! Я борюсь! А он… он сдался. Он списал меня со счетов. Похоронил меня в своих мыслях и теперь просто хочет уладить формальности.

Я слышала, как щелкнула ампула, как в шприц набирается жидкость. Сейчас меня снова утопят в искусственном спокойствии, погрузят обратно во тьму, из которой я с таким трудом начала выбираться.

Нет.

Нет!

Я сконцентрировала всю свою волю, всю свою ярость, всё своё отчаянное желание жить в одной точке – в правой руке. В мизинце. Я приказала ему пошевелиться. Я вложила в этот приказ всю свою душу. Двигайся. Двигайся. Ну же!

Я почувствовала укол в катетер на руке. Холодная струйка пошла по вене. Лекарство начало действовать, сознание стало мутнеть, уплывать. Ритмичный писк монитора замедлился, возвращаясь к прежней монотонности.

Пиик… пиик… пиик…

– Вот видите, все приходит в норму. Денис Алексеевич, что касается вашего вопроса… Вы должны понимать – это очень серьезное решение. Эвтаназия в нашей стране запрещена. Отключение от аппаратов жизнеобеспечения возможно только после констатации смерти мозга. А у вашей жены, пусть и минимальная, но мозговая деятельность сохраняется.

– То есть, она может лежать так годами?

В голосе Дениса была безысходность.

– Теоретически, да.

– Господи…

Я слышала, как он тяжело вздохнул. Как подошел к кровати. Я почувствовала его запах. Тот самый, родной запах его парфюма с нотками сандала и чего-то терпкого, любимого мной когда-то. Он смешивался с больничной вонью, создавая чудовищный, невыносимый диссонанс.

Муж взял мою руку в свою, но не сжал мои пальцы, как делал это раньше, а просто держал, как держат предмет.

– Прости меня, Мира, – прошептал так тихо, что только я могла его услышать. – Прости. Я больше не могу. Я так устал.