И отпустил. Я слышала его удаляющиеся шаги. Скрип двери.

А после наступила тишина.

Он ушел. Оставил меня. Сдался и хочет, чтобы я умерла.

Туман успокоительного окутал меня, потянув обратно в вязкую, безразличную тьму. Но что-то изменилось. В самой глубине этой тьмы, там, где раньше было только отчаяние, теперь горел крошечный, яростный огонек.

Злость.

Он не будет решать за меня. Никто не будет. Я не «бедная Мира. Я не овощ. Я Мирослава Цветкова. И я буду жить. Вопреки всем прогнозам!

Я буду бороться, выберусь из этой тюрьмы. И вернусь. А когда вернусь, посмотрю в глаза своему мужу и он ответит мне за каждое своё слово.

Но сначала мне нужно понять, что произошло. Память возвращалась обрывками, как старая пленка с размытыми кадрами. Галерея. Моя галерея. Я работала там… владела ею? Да. «Созвездие» на Остоженке. Искусство. Картины. Это была моя жизнь, моя страсть.

И в последний вечер перед… чем? Аварией? Да, должна была быть авария. Я помнила дождь, щедро ливший на лобовое стекло, огни ночной Москвы. Я говорила по телефону, и отчего-то была зла…

Сознание угасало под натиском лекарства, мысли путались, расплывались. Но один вопрос не давал покоя, не позволяя телу сдаться под силой успокоительного: что такого произошло, что мой любимый супруг буквально настаивает отключить меня от аппаратов?

Глава 2. Правда

Время перестало существовать.

Я дрейфовала в сером тумане, где не было ни дня, ни ночи. Только бесконечная череда звуков: писк монитора, шаги за дверью, голоса медсестер. Я пыталась считать удары своего сердца, отмечать смены капельниц, но всё в итоге сливалось в одну монотонную мелодию забвения.

Сколько прошло времени после того разговора? Час? День? Неделя?

Я не знала, но каждую секунду, когда сознание прояснялось, я тратила на борьбу с собственным телом. Мизинец правой руки. Он стал моей навязчивой идеей, моей целью, моим смыслом. Я приказывала ему двигаться снова и снова, вкладывая в каждую попытку всю свою волю.

Иногда получалось. Крошечное, едва заметное подергивание. Такое слабое, что никто бы не увидел. Но я чувствовала. И это давало надежду.

Дверь палаты открылась.

Я узнала эти шаги сразу. Уверенные, размеренные, мужские. Денис. Он пришел. По ощущениям он не приходил много дней… Впрочем, вероятно, прошли всего сутки.

Странно, но вместо радости я почувствовала настороженность. После его слов о том, что меня нужно отключить от аппаратов, что-то сломалось внутри моего восприятия. Тот человек, которого я помнила, которого любила, и тот, кто стоял у моей постели, прося врача о моей смерти, не складывались в единое целое.

Денис подошел к кровати. Я чувствовала его присутствие, тепло его тела рядом. Он молчал. Просто стоял и смотрел на меня. Я ждала, что он возьмёт мою руку, скажет что-нибудь нежное. Но он просто стоял.

Атмосфера была холодной. Отстранённой, словно он смотрел не на жену, а на чужого человека.

Завибрировал телефон, нарушая тишину.

Муж достал его из кармана. Отошёл к окну.

– Да, милая, – сказал он тихо.

Милая?

Голос его стал мягким, тёплым, почти нежным. Так он когда-то разговаривал со мной. В первые годы нашей совместной жизни.

Моё сердце пропустило удар. Монитор рядом откликнулся тревожным всплеском.

– Нет, всё в порядке. Я в больнице… Да, у неё.

Пауза. Он слушал. Я напрягла слух, пытаясь разобрать слова собеседницы, но женский голос в трубке звучал раздражающе неразборчиво.

– Доктор сказал – пока мозг жив, отключить не дадут. Нужно решение комиссии, – произнес Денис, и в его словах не было ни капли сожаления. Только констатация факта, как будто он обсуждал сделку, а не жизнь своей жены.

Снова пауза. Видимо, женщина на том конце что-то отвечала.

– Милая, не волнуйся, – голос мужа стал ещё ласковее, интимнее. – Я и так весь твой. Просто нужно немного подождать. Потерпи.

Я хотела закричать. Вырвать эту проклятую трубку из горла и закричать так, чтобы он услышал. Чтобы весь мир услышал. Но горло оставалось немым, а тело неподвижным камнем.

– Скоро я стану вдовцом, – продолжал Денис, и эти слова прошили меня насквозь, как бабочку булавкой. – Совсем скоро. Обещаю тебе. И мы, наконец-то, по-настоящему сможем быть вместе.

Вдовцом.

По-настоящему вместе.

Он планировал мою смерть. Ждал её. Обещал её кому-то. Какой-то женщине, которую называл «милая».

– Люблю тебя, – прошептал он в трубку. – До вечера, Алиночка.

Алина. Её зовут Алина.

Денис отключился, постоял у окна еще несколько секунд, потом вернулся к моей кровати.

Молчание.

Я слышала его дыхание. Ровное, спокойное. Он не нервничал. Не переживал. Стоял рядом со своей женой, лежащей в коме, и был совершенно спокоен.

– Прости, Мира, – сказал он вдруг тихо. – Так получилось.

Его голос был почти равнодушным. Как будто он извинялся за опоздание на встречу, а не за то, что хоронил меня заживо.

– Я не хотел, чтобы всё так вышло. Но ты же понимаешь… я не могу ждать вечно. Я ещё молодой, Мир. У меня есть право на счастье.

Право на счастье. А у меня? У меня нет права на жизнь?

– Алина… она совсем другая. Молодая, весёлая. С ней я снова чувствую себя живым, – продолжал муж, словно исповедовался перед трупом. Он был уверен, что я не слышу. Что я уже почти мертва. – А ты… в последние годы ты была занята только своей галереей. Картины были важнее меня.

Ложь.

Это была наглая, циничная ложь. Я всегда находила для него время. Всегда ставила нашу семью на первое место. Да, я любила свою работу, но никогда не забывала о муже. А он… он просто искал оправдание своему предательству. Убеждал себя, что я сама виновата.

– Врач говорит, осталось недели две до комиссии. Потом всё закончится. Ты больше не будешь страдать, – его слова звучали почти заботливо, но за ними скрывался холодный расчет. – Всё пройдёт быстро, боли не будет.

Он наклонился. Я почувствовала его дыхание на своем лбу. Его губы коснулись моей кожи.

– Прощай, Мира.

Шаги. Дверь открылась и закрылась.

Тишина.

Я осталась одна. Одна с чудовищной правдой, которую только что услышала.

Денис изменяет мне. У него любовница по имени Алина. Они оба хотят, чтобы я поскорее умерла. И ждут решения комиссии. И тогда Дэн станет свободным. Вдовцом. Сможет начать новую жизнь с молодой и весёлой Алиной.

Боль.

Такая острая, такая всепоглощающая, что на мгновение я забыла даже о трубке в горле. Это было предательство в самой чистой его форме. Человек, которому я доверяла больше всех на свете, человек, с которым делила постель восемь лет, оказался лжецом и убийцей.

Да. Убийцей. Потому что ждать чьей-то смерти, планировать её, обещать её кому-то – это убийство. Пусть и чужими руками.

Но боль длилась недолго. Потому что следом пришла ярость.

Она поднялась из самых глубин моего существа, горячая и яростная, как лава. Она выжгла страх, сомнения, слабость. Она заполнила меня целиком, дав так нужную сейчас силу, чтобы бороться.

Нет.

Я не умру.

Я не подарю ему этого удовольствия.

Он не станет вдовцом. Не начнет новую счастливую жизнь на моих костях.

Я выживу. И когда выживу, он пожалеет о каждом своём слове.

Я сконцентрировалась на правой руке. На мизинце. На всей кисти. Ярость давала мне энергию, невероятную, почти нечеловеческую. Я приказала пальцам двигаться. Не просила. Приказала.

Двигайтесь!

И они двинулись.

Не просто дернулись. Они согнулись. Медленно, с огромным трудом, но они сжались в подобие кулака. Я чувствовала каждый сустав, каждое сухожилие, натянутое до предела.

Я могу!

Теперь веки. Я переключила внимание на них. Они были тяжелыми, словно налитые свинцом, но я знала, если приложить усилие, они поддадутся.

Давай. Открой глаза! И веки дрогнули.

Тонкая полоска света проникла в мое сознание. Яркая, режущая, невыносимая. Я щурилась, пытаясь привыкнуть. Размытые очертания, белое пятно потолка, металлический блеск медицинских приборов.

Я вижу.

Боже, какое это счастье!

Веки снова сомкнулись – удерживать их открытыми было слишком тяжело. Но это было неважно. Я знала теперь я могу. Я вернулась.

Дверь снова открылась. Легкие, быстрые шаги. Медсестра по имени Оля.

– Добрый вечер, Мирослава Романовна, – её голос был таким же добрым, как всегда. – Сейчас поменяем капельницу, проверим давление.

Она подошла к кровати, взяла мою руку, чтобы проверить катетер.

И я сжала пальцы.

Слабо. Почти незаметно. Но я сжала её руку.

Ольга замерла.

– Мирослава Романовна?! – ахнула она.

Я собрала все силы и сжала её руку снова. Сильнее.

Медсестра буквально задохнулась, едва не поперхнувшись воздухом.

– Господи! Вы меня слышите?! Если слышите, сожмите мою руку ещё раз!

И я сжала. Три раза подряд, чтобы не было сомнений.

– Я сейчас! Позову врача! Держитесь! Вы молодец, такая молодец!

Она выбежала из палаты, крича что-то на ходу.

А я лежала, сжав кулаки, и повторяла про себя, как мантру: я выживу. Я выберусь отсюда и ты пожалеешь, Денис Горбунков.

Ты очень, очень пожалеешь.

Глава 3. Возвращение

Эйфория от победы над собственным телом длилась недолго, сменившись ледяным, липким страхом. Ольга выбежала за врачом, оставив меня одну в оглушительной тишине, нарушаемой лишь писком приборов. А что, если это была случайность? Единичный, предсмертный всплеск активности, последняя искра угасающего сознания? Что, если я больше не смогу пошевелиться, и, когда они вернутся, то увидят лишь неподвижное тело, списав минутный прорыв на сбой аппаратуры или собственное воображение? Паника подступила к горлу, холодная и вязкая. Нет. Я не позволю. Я должна доказать им, доказать себе, что я здесь, что я вернулась.

Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену. В палату вбежала запыхавшаяся Ольга, а следом за ней вошел доктор Старицын. Он не спеша подошел к кровати.

– Мирослава Романовна? – ровным тоном обратился он ко мне, затем наклонился и взял мою правую руку в свою. – Если вы меня слышите, сожмите мою руку.

Я сосредоточилась, взывая к той ярости, что родилась из-за лжи и предательства Дениса. Она тут же откликнулась, посылая импульсы в онемевшие мышцы. Я сконцентрировала всю свою волю, всю ненависть, всё отчаянное желание жить в одной этой руке. Мир сузился до точки соприкосновения наших ладоней.

Я приказала пальцам двигаться.

Сначала ничего не происходило, лишь легкая дрожь пробежала по коже. Не сдаваться. Я представила мужа, его лицемерную скорбь, его шёпот в телефонную трубку, и пальцы дрогнули, а затем мучительно медленно начали сгибаться, обхватывая ладонь врача.

– Хорошо, – похвалил тот. – Теперь попробуйте приоткрыть веки.

Свинцовые занавески не желали двигаться, но я не из тех, кто сдаётся.

Первое движение было похоже на судорогу, веки чуть приподнялись и снова упали. Второй раз дался легче. Я смогла открыть глаза на долю секунды, но успела увидеть размытые черты лица доктора, прежде чем они снова сомкнулись.

– Невероятно, – прошептала Ольга где-то за его спиной.

– Попробуйте пошевелить ногой, Мирослава Романовна, – продолжил Николай Иванович, в его голосе отчётливо слышалось глубочайшее изумление вперемешку с недоверием. – Любой ногой. Хотя бы пальцами.

Это казалось невозможным. Ноги были чужими, далёкими, будто вовсе мне не принадлежали. Но я не могла отступить сейчас. Я не стала размениваться по мелочам и послала сигнал сразу обеим нижним конечностям. И они в итоге откликнулись на мой отчаянный приказ – стопы шевельнулись.

Доктор отпустил мою руку, выпрямился.

– Это… это невероятно, – шокировано выдохнул он. – Медицинское чудо. За всю мою практику это первый такой случай!