– Нормальная, нормальная, – смеялась Соня, – смотри, Ганс даже обрадовался.

Радости в глазах Ганса Милан не замечал.

– Да ты куда смотришь? На голову смотри, – учила его Сонька. – Видишь, кожа какая бледная с синим отливом? Это значит, что они спокойны и довольны.

– Понятно, – он не спорил, все его знания об индюках сводились к Сонькиным рассказам.

– Сонь, а почему ты им дала такие странные имена? – однажды поинтересовался Милан.

– Долгая история. Но если быстро, фильм такой был во времена бабушкиной молодости, индийский, там две близняшки, которых в детстве разделили. Одна богатая, другая бедная, – рассказывала Соня. – Их звали Зита и Гита.

– Ясно, – отозвался Милан. – А индюки-то тут при чем?

– Как причем? – Сонька удивленно вскинула брови. – Фильм индийский. Индия – индюк. Да и на вид они на одно лицо.

Его прорвало от смеха.

– Подожди, а Ганс? Ганс там тоже был?

– Ганса не было, но он мог бы и быть, – с серьезным видом сказала Сонька.

Но приключения с Зитой, Гитой и Гансом на этом не закончились. Однажды Сонька вычитала в журнале, что индюки склонны к депрессии, и, чтобы улучшить качество их жизни, стала подкармливать птиц.

– По-моему, ты много еды им даешь, – переживал Милан. – Вдруг у них несварение случится?

– Не случится, – заверяла Соня. – У индюков два желудка. Если в одном поломка, другой переварит.

Индюшки оживились, обрадовались и вскоре стали сами к Соньке наведываться, перелетая метровый забор. И вот однажды произошел инцидент, о котором еще очень долго потом судачили в селе. Индюшки прилетели, а у Соньки ничего под рукой не оказалось. Поискав у бабки на кухне вкусные отходы, она нашла кастрюлю с какими-то ягодами, похожими на остатки после варки компота. Милан пробовал ее отговорить. Но Сонька, недолго думая, взяла кастрюлю и высыпала ее содержимое на траву.

– Надеюсь, им понравится, – сказала она.

Индюшкам действительно понравилось. Они торопливо клевали ягоды, стараясь ухватить как можно больше, а индюк, деловито их расшвыривая, тоже не отставал.

– Вот видишь, – восторженно кричала Сонька. – А ты, Милан, еще сомневался! Лучшее средство от депрессии – это еда. И не только для птиц.

– Ну да, – соглашался Милан, удивленно глядя сквозь очки на поглощающих ягоды птиц. – Я не знал, что им компот понравится.

Индюшки улетели, подростки ушли к себе. Но вскоре со двора вдруг послышался дикий вопль, переходящий в жалобный стон и причитания. Милан и Соня выскочили из дома и увидели Валю со слезами на глазах и бабушку, которая стояла возле нее и громко охала. А подле их ног сразу за забором лежали дохлые индюки…

– Кто же вас так, бедные вы мои. У кого рука на вас, безобидных, поднялась? – причитала соседка. – Померли-и! Все трое… – Валя заплакала навзрыд. – Отравили, Серафима Пантелеймоновна! Говорю вам, отравили!

– Это я… – заголосила Соня. – Я отравила, я скормила им ягоды из кастрюли… – девочка разрыдалась.

– Какой кастрюли?

– Той, что возле помоев стояла, – пояснил Милан.

– Рябина обычная и черноплодная, я наливку делала, – сообщила бабка.

На шум прибежал Сонин отец, Николай. Узнав о случившемся, тяжело вздохнул, а потом рассудительно заметил:

– Слезами горю не поможешь. Ощиплите дичь пока свежая, хоть мясо будет. Они ж не от болезни сдохли. Милан, тащи большой таз, – распорядился он.

Милан принес огромный таз, всхлипывающая Соня помогла ему собрать бедных индюков. Валя понемногу успокоилась, громкие причитания сменились тихим оханьем. Все расположились на кухне и принялись ощипывать индюшек.

– Может, ошпарить их? – все еще вздыхая, предложила Валя. – Дело быстрее пойдет, и грубые перья уйдут вместе с пеньками.

– Верно говоришь, – согласилась Серафима, вытирая рукавом пот с лица и укладывая Ганса обратно в таз. – У этого все перья жесткие, еле хвост выщипала.

– Ой, батюшки-светы, – снова запричитала Валя. – Выварка-то моя занята, я в ней яблоки с утра замочила, а другой большой кастрюли у меня нету.

– Милан, Соня, бегите домой, скажите Катерине, чтоб сюда шла и посуду с собой принесла.

Дети выскочили во двор и, не добежав до калитки, снова услышали громкий крик – на этот раз кричала бабка. Они ринулись на кухню, но тут же застыли. Посередине кухни на нетвердых ногах стоял наполовину ощипанный Ганс и тряс кораллом. В тазу, пытаясь вылезти, копошились голые Зита и Гита. Бедная Валя сидела облокотившись на стул и готовилась в любой момент упасть в обморок. А бабка, уставившись на птиц, тихо приговаривала:

– Слава тебе, Господи, что не ошпарили…

Птицы выбрались и, шатаясь, разбрелись по кухне. Ганс напугался видом голых индюшек и рванул в дверь. Те же обступили кадку с водой и жадно пили.

– Сушняк, – констатировал Николай, и все громко захохотали.

Об этой истории узнала вся деревня. Соседи с выпученными глазами стояли у забора, глазея на общипанных птиц.

Ганс большую часть дня просиживал в индюшатнике, пребывая в глубокой депрессии. Кожа у него на голове была ярко-красная. Лишь иногда он выходил к кормушке, избегая встреч со своим обнаженным гаремом. Видимо, вид Зиты и Гиты с единичными перьями на теле его травмировал еще больше. Зато Зита и Гита, стройные, как балерины, польщенные всеобщим вниманием, грациозно вышагивали по забору, величаво осматривая публику.

Много еще разных историй мог вспомнить Милан об их с Сонькой общих приключениях. Но бывали и обычные дни, когда они ходили по селу с местными ребятами, гуляли в лесу, удивляясь его красотам, и плавали в речке, наслаждаясь свежим воздухом и прохладой воды. И вот теперь Милан снова подъезжал к дому Серафимы Пантелеймоновны. В глазах его заиграли радостные огоньки с ноткой легкой грусти. Он понимал, эти каникулы – его последние беззаботные дни перед началом новой взрослой жизни.

Глава 3

По дому разносился запах свежеиспеченных пирожков, жареного сыра и травяного чая. В столовой звучали радостные голоса.

– Ну, наконец-то! – завидев девочек, весело сказала мама. – Здесь вам не дома, валяться в постели допоздна не положено.

– Это кто сказал? – вступился за них Николай. – Положено, не положено, каникулы…

– Ты это своей маме скажи, – понизив голос, проговорила Катерина.

Она положила на стол тарелку с кружевными блинчиками, сняла салфетку с еще дымящихся пирожков и, убедившись, что все на месте, поманила присутствовавших рукой.

– Так, садимся, садимся, все готово. – заметив, что свекрови в столовой нет, закричала: – Серафима Пантелеймоновна, мы сели.

Бабка в ту же секунду выросла возле стола.

– Че орешь как недорезанная? – возмутилась она. – Или у тебя парашют не раскрылся, иль глухая я, по-твоему?

От неожиданности Катерина подпрыгнула. Бабка с шумом отодвинула стул и встала во главе стола, возвышаясь, как столб. Свысока она оглядела свою семью и с вызовом спросила:

– Ну, вылезли из окопов?

Сидящие за столом молчали.

– В окопах не победишь… Так вот, завтра на этом же месте все как один ровно в восемь. – она набрала в легкие воздуха и командирским голосом добавила: – Всем понятно?

– Так точно, – эхом пролетело по комнате.

– Есть, маман, – отрапортовал Николай и стащил с тарелки горячий пирожок.

У бабки лицо пошло пятнами, но говорить она ничего не стала, только наградила сына тяжелым взглядом.

– Положи, – Катерина быстро стукнула по локтю Николая. – Не видишь, мама еще не села… а ты хватаешь.

Бабка опустилась на стул и, развернувшись лицом к невестке, иронично заметила:

– Это он такой стал безалаберный, потому что с тобой связался, кумушка. Глянь, жует и не подавится.

Николай машинально опустил пирожок на тарелку и почти обиженно спросил:

– Мать, ну че опять не так…

– Да все не так, – зацепилась за его слова Серафима, как будто того и ждала. – В доме кавардак, в огороде тьфу… – она презрительно прищурилась. – Спят до обеду. И ты! Когда здесь жил, четко соблюдал субординацию. А теперь что?

– Что? – возмущенно спросил Николай.

– Что?! Чего? – передразнила бабка. – Слава Богу, отец твой этого не слышит, а то… О, Господи, прости, царствие небесное Витеньке, – она стала быстро креститься и причитать со страдальческим выражением лица: – Бедная я, бедная, никому не нужная, одинокая. Ушел, оставил меня на этих юродивых любоваться. Меня на амбразуру, сам в кусты.

На глаза Серафимы навернулись слезы.

– Мамуль, ну че ты, – испугался Николай. – Какая ты одинокая, да я за тебя жизнь отдам…

– Да что мне твоя жизнь, она гроша ломаного не стоит… Ой дожила, дожила, – снова запричитала та.

Николай поднялся и нежно обнял мать.

– Мама, родная ты моя… Ну что мне сделать, чтобы ты не расстраивалась? – ласково спросил он. – Хочешь всю картошку перекопаю и забор починю… и покрашу?

Николай судорожно вспоминал, что еще нужно сделать по дому.

– И кладка осыпалась, – печально подсказала бабка, – а в сарае крыша прохудилась.

– Подумаешь, беда, все починим. Ты, маманя, даже не думай. Для нас никого дороже тебя нет. Ты и представить себе не можешь как мы тебя любим, – рассыпался в признаниях сын.

– Конечно, представишь тут, с моим воображением. Ну да ладно, будет тебе, – великодушно сказала Серафима и с лицом победителя смерила невестку взглядом, как бы напоминая: знай, голубушка, кто тут главный.

Катерина потупила взор и прикусила губу. Уже больше 20 лет она жила с Николаем и хорошо знала свою свекровь, но до сих пор тяжело воспринимала ее нападки. Серафима Пантелеймоновна в упор не замечала Катеринины обиды, а если и замечала, то попросту игнорировала. «Тоже мне нашлась… неженка, фифа, видали мы и таких, – говорила она Николаю. – Невестка, невесть кто». Вот и сейчас, не обращая ни на что внимания, она церемонно встала и официально обратилась к домочадцам.

– Дорогие мои родственники, – неестественно громко и слишком торжественно начала она.

Сонька хихикнула и толкнула под столом ногу Милана. «Началось, – думала она, счастливо улыбаясь, – летний сезон открыт. Бабуля в прежней форме!» А Серафима Пантелеймоновна продолжала:

– Я рада, что вы явились ко мне живыми, – почти сердечно проговорила она и, еще раз оглядев сидящих, добавила: – хоть вы и серые, и полудохлые. Работы на вас всех найдется… за зиму дел набралось невпроворот. После завтрака каждый получит наряд и сразу приступит к выполнению. Все понятно?

– Так точно! – хором ответили сидящие, не первый год слышавшие одну и ту же речь.

– Что ж, – одобрительно сказала бабушка, – приятного аппетита.

За столом возникло оживление, все заговорили одновременно, шутки и смех переплелись со звяканьем столовых приборов и посуды.

– Катюш, передай мне еще блинчиков с ягодами, – попросил Николай.

– А не объешься? – ласково спросила жена, накладывая новую порцию.

– Не-е, да я их хоть сто штук за раз съесть могу.

– Герой, – восхитилась Катерина, с удовольствием глядя, как муж поглощает блинчики, запивая их теплым молоком.

– Ты мне бурек^[2] еще положи, – попросил он, – уж очень аппетитно он выглядит.

И не успела Катерина положить бурек, как он тут же исчез с тарелки.

– Господи, как у тебя все это только переваривается? – удивилась она.

– Да запросто. Это не просто пища, а как там ее, симфония вкусов. Во, точно! – и он выставил указательный палец.

– Ну да, – бабка громко рассмеялась. – Из тебя, сына, ни генерала, ни поэта, – беззлобно сказала она. На лице ее не было прежней строгости, морщины на переносице разгладились, а в глазах светилась радость.